Хорошенькая

Он видел ее иногда. Из окна или когда она выносила мусор. Подойти не решился. Она была маленькой, миленькой… Тет на секунду застыл подбирая правильное слово, прежде чем снова начать бродить по своей комнатушке. Хо-ро-шень-ка-я. Да. Она была очень хорошенькой, с такими ушками. Как зверек. …А, нет. Это было неправильным словом. Его друг сказал что нехорошо называть людей животными. Но с другой стороны, когда он наконец смог выходить на улицу, ему попадались пары кричащие друг на друга «котик», или «зайка», или «рыбонька». Это вызывало противоречивые чувства, но возможно, только эти слова были допустимы? В таком случае, Тет мог сказать что это маленькое-миленькое создание было похоже на котенка, но не с белыми глазками как у тех мокрых пушистых шариков, которых он иногда находил в мусорках. Нет. Ушко — это имя ей очень хорошо подходило, — казалась ему любопытной. А ещё такой тихой, скрытой, словно ты смог бы её найти, только если бы она сама это позволила. Тету вдруг стало интересно, царапаются ли такие как она? У всех, даже у маленьких, хорошеньких котят были острые зубки. Тет помнил как они впивались в его руки. И ему это нравилось. Это придавало им некоторой человечности. Они боялись, они злились, прям как люди, когда те выпускали то что было у них на душе, становились тем самым зверьем которого запирали в тёмной комнатке без еды, надеясь что их отвратительные эмоции ослабеют достаточно чтобы не даже думать о побеге. Но этого никогда не случится. Тету нравилось об этом думать. И из-за этих мыслей ему хотелось встретиться с ней ещё больше. Она ему нравилась, нравилась, нравилась до дрожи. И выглядела такой хрупкой, что ему хотелось закутать ее в одеяло и запереть в комнате. Хотелось лелеять её, как маленького ребёнка. Ухаживать за ней. Тет умел ухаживать за людьми. В последние пару месяцев его матери становилось все труднее и труднее передвигаться, ее конечности, разбухшие прям как корочки хлеба когда кидаешь их в воду, посинели ещё больше, лицо заплыло. На самом деле Тет был горд, ведь наблюдая за тем как его мать купается, никогда не думал о том, о чем думали мальчишки из его группы о своих сёстрах. А он ведь не просто подглядывал, как эти бездари, он обмывал ее тёплой водой, вытирал ее тело, после чего одевал в ее любимые платья. Готовил для неё пищу, каждый раз ему удавалось находить новые рецепты, о Боже его мать была настоящей гурманкой. Он любил ее и не давал ей целовать себя слишком долго. А ещё ему всегда хотелось иметь сестру. Он бы оставлял ей цветы, но что если у нее была аллергия? По этой же самой причине он никогда не приносил ей конфеты. Возможно было бы легче если бы Тет просто… взял и поговорил с ней, но снова же ему было страшно, что он застынет, не в состоянии и слова сказать, и проторчит так пока на него не накричат или не закроют перед ним дверь. Социализация не была его сильной чертой, но чёрт нужно же было с чего-то начать? Тет осторожно взял один из разбросанных карандашей — они были восковыми и, казалось, оставляли на его руках жирные пятна, но так как эта упаковка досталась ему за активное участие в группе, Тет был рад, что они у него хотя бы были, — и занес его над листом бумаги. Остановился. Нахмурился, пытаясь вспомнить её лицо и глаза. Ему нужно подумать. Матушка всегда говорила думать головой. И Тет думал. Думал долго, просиживаясь до темноты в пустой комнате обхватив колени руками, и так усердно, что начинала болеть голова. Тогда Тет начинал думать на кого и как эту боль можно было бы переложить. Интересно, а какой цвет был её любимым? Наверное голубой. Она одевалась в голубое и черное все-таки. А глаза розовые. И шапочка сверху. На лице Тета расползлась мечтательная улыбка, руки сами потянулись к черному карандашу рисуя треугольнички на голове. А потом и голубые волосы, линия за линией. Осторожно, с трепетом, пока все на бумаге не будет выглядеть так как должно. Рисунок воодушевляет его. Тету кажется будто он может уже видеть, как она улыбается ему. Он встает на ноги, осторожно перехватывает рисунок в другую руку чтобы он не помялся и надевает свою темно-красную курточку, что досталась ему из группы. Немного неудобно делать это только одной рукой, но положить рисунок на пол Тет просто не в состоянии. Ему страшно что потом у него не хватит духа пойти и вручить его ей. А ещё, а ещё вдруг он помнётся? Тет осторожно выходит из квартиры, тихо-тихо, чтобы не дай Бог не потревожить мать. Сейчас он спустится вниз, подойдет к её двери, постучит и-и… И возможно скажет что-то в духе «вам посылка от тайного поклонника, хорошего дня». Посылка была бы логичным оправданием, все-таки Тета часто посылали раздавать листовки и развозить все нужное для членов группы. Группа даже дала ему велосипед. Так что он скажет что он из группы и пришел с посылкой, а потом… А потом, потом… Потом уйдет. Да. Так наверное будет лучше всего. Ей… Он просто, может, посмотрит на ее реакцию и если все будет в порядке заговорит, или подарит ещё. Да. Тету становится противно от самого себя, когда он чувствует как трясутся и потеют его руки. Он вдруг кажется самому себе отвратительным, слишком выделяющимся, пока мир вокруг приобретал кислотно яркие краски. Людей не было. К счастью, иначе бы он снова упал на пол и плакал. Ты совсем не думаешь своей головой! — тогда скандировала ему мать, но Тет думал. Неужели он действительно думал недостаточно, раз матушка раз в раз повторяла это? Неловко переставляет трясущиеся ноги. Тету хочется прислониться к стене чтобы хоть как-то облегчить это занятие, но стена, эта противная зеленая стена вся в потеках, а он не хочет испачкаться. Ещё не поздно повернуть назад. Ступеньки становятся для него настоящим мучением, ведь они в добавок ко всему вели вниз и ему ничего не стоило просто споткнуться и пролететь на грязный пол, но в конце концов даже оно заканчивается. Может быть это того не стоит. Тет проходит дальше, листок в его руке жалобно дрожит. Дверь перед ним, такая же как сотни других, но может, немного менее расцарапанная, ожидающим темным пятном смотрит на него. Он с трудом поднял свою руку и постучал, надеясь что Ушко все-таки откроет и ему не придется звонить в звонок. Он ненавидел звонки. Любые. Поэтому Тет постучал ещё раз. И в этот раз. В этот раз за дверью он услышал чьи-то шаги. Быстрые, твердые. Не совсем такие какие ожидаешь услышать от маленького создания. У Тета внутри все сжалось и он отшатнулся когда дверь открылась. На пороге стояла вовсе не Ушко, хотя все-таки чем-то этот человек был на неё похож. Наверное из-за глаз. Тет переступил с ноги на ногу, пытаясь отогнать это противное, холодное чувство, такое будто он застывал. Этот человек… Был гаденьким. Трудно конечно было понять из-за чего именно, выражения лица или белого медицинского халата, Тет ненавидел врачей, но он казался именно гаденьким, а не гадким. Гадкими были скользкие-склизкие следы тающего снега и раздавленных улиток на асфальте. А вот гаденьким скорее был запах одеколона его прошлого отчима. Этот запах напоминал ему о гадюке, затаившейся в высокой траве, в любую минуту готовившейся укусить. Тету не нравился этот запах. Розовые глаза сощурились, его лицо исказила гримаса, такая будто он услышал мысли Тета: — Что надо? — А… — соберись, соберись, беги, соберись. — А Ушко дома? — Зачем это она тебе? — человек сощурился еще больше, сделал шаг вперед, практически нависая над Тетом. — Я, п’нимаете, я принес ей посылку. Позовите её, п’ж'л’ста. — Тет уставился на человека. — Понимаете, я работаю в одной группе и, мм, меня попросили доставить ей кое-что. — Ах так? И что же? — чужой голос подскочил на несколько тонов выше, становясь чуть ли не ласковым. Тета чуть было не передернуло. Слащаво-слащаво-как-слащаво. — Я… Боюсь, я не м’гу вам ск’зать. — Тет сглотнул комок и вытянулся по швам. — К-конфиден’тальная инфо’мация. — Да что ты. Ну, понимаешь, дорогуша, я тоже не могу просто взять и передать моей дорогой и любимой Ушко какой-то мусор от незнакомой группировки. — он пожал плечами с таким выражением будто это было очевидно. Тету стало неловко, он будто не мог дышать. — Надеюсь ты понимаешь что это значит. Просто отдай мне посылку и я передам её ей, хорошо? — А-я… Д-да, конечно. Тет медленно протягивает этому человеку листок, который тот тут же вырывает из его рук. Смотрит на рисунок своими противными кислотными глазами и на его лице расползается по-настоящему гадючий оскал. — О, так вот оно что. — фыркает он, розовые глаза впиваются в Тета. Голова начинает болеть. Мир становится кислотным. Отвратительно. И дверь захлопывается. И на глазах наворачиваются слезы. Тета трясет, он делает все те же неловкие шаги в сторону лестницы, прижимаясь к стене всем телом потому что он заслужил. Он ничего нормально сделать не может. Он даже думать нормально не может. Идиот. Он никогда больше её не увидит, а ему так хотелось. Так хотелось с ней поговорить, узнать какой у неё любимый цвет, есть ли у неё аллергия на цветы или шоколад. Все кончено. Он облажался. И Тет вернулся домой. А мама была на полу.