Advocatus Diaboli

      Атмосфера напряжения и давления на мозги царит в третьем справа кабинете на третьем этаже уже несколько часов. Во-первых, сегодняшним утром претор Врат впервые за все годы работы получил ментальную оплеуху за опоздание. Во-вторых, новое дело обещает быть по-настоящему сложным.       Вводные данные просты донельзя: совладелица судостроительного завода Анна Адулаиз поймана за руку на работорговле и использовании нелегального труда. Свидетелей ее махинаций наберется с полсотни, следы побоев рабов сняты и задокументированы, отчеты о расходах на жалованье рабочим завода подделаны слишком коряво, недостача в казну десятков тысяч золотых косвенно подтверждает наличие рабов на заводе, чей труд никак не оплачивался. В доках балдурского порта были найдены помещения пашущих на заводе, едва ли подходящие под описание «жилых». Заголовки прессы уже галдят о событии, а город готовится к заседанию.       Сама аристократка своей вины не отрицает и, более того, охотно привечает Анкунина в своей временной камере, чуть ли не с гордостью рассказывая о сути махинации и тонкостях содержания рабов. Честность в признании своей вины перед открытым заседанием обязательна: в таких делах правосудие редко решает. А вот шкурный интерес или долгосрочные последствия — вполне. Дело Адулаиз будет слишком громким, вопиюще скандальным, и, по-хорошему, аристократку нужно если не оправдать, то хотя бы смягчить тяжесть вины до приемлемо-скандальной. Посему ей, как и многим прочим, нужно максимально посвятить претора в суть дела, чтобы Анкунин понял, какие вопросы стоит задавать на заседании, а какие лучше приберечь.       Претор Врат задумчиво крутит церемониальный перстень на пальце. Для него это дело очевидно: улики найдены, защите противопоставить будет нечего. Любой его наводящий вопрос лишь подтвердится слишком явными доказательствами. Однако, сидящий напротив герцог Дюбуа так не считает. — Не вижу ни одного нюанса, за который можно зацепиться, — Астарион поворачивает дело аристократки герцогу. — Слишком грязно и очевидно. — В том и проблема, Астарион, — настроение герцога чернее тучи. — Но Анна должна выйти из зала заседаний без кандалов и с головой на плечах.       Волею претора возможно все, в том числе просто ударить молотком и вынести любое решение, невзирая на показания и факты. И даже если подадут апелляцию на повторное рассмотрение дела, герцоги города замнут этот нюанс. Однако, вопрос заключается в другом: недовольных будет слишком много. Суд в громких делах — не про честность и объективность, но про принятие нейтрального, удобного обеим сторонам решения. Если Анну Адулаиз обезглавят, то вся оскорбленная и излишне впечатлительная часть Нижнего города почувствует прилив сил и начнет качать права втрое сильнее. Что будет происходить в трущобах за городом — подумать страшно. В долгосрочной же перспективе это приведет к оттоку средств из города и проблемам с наймом рабочей силы.       Однако, если Анна Адулаиз каким-то образом останется жива, а Сенат и граждане города не усомнятся в объективности приговора, то ценность мнения простого рабочего упадет в значимости еще сильнее. Это будет только на руку. Несомненно, проверки на предприятиях будут, и даже самому Анкунину придется посетить несколько таких для отчетности, но, по крайней мере, это не приведет к забастовкам и порче репутации Врат Балдура как жемчужины Побережья Мечей. — Допустим, я могу подделать отчеты о доходах и расходах с предприятия, — только для этого их придется незаметно вытащить из судебного архива, и так же аккуратно положить обратно. — Возможно, получится задобрить казначея свести все финансовые расхождения золотой к золотому, — и стоить это будет слишком дорого. — Но что мне делать с полусотней живых свидетелей и еще десятком моряков, что перевозили рабов? — Анкунин кривит лицо, тарабаня пальцем по поверхности стола. — Моряки скажут то, о чем их попросят, — Тристан Дюбуа вновь перебирает бумаги дела работорговки. — Возить рабов для них не впервой, значит не особо и заботит их судьба. Что до свидетелей, — мужчина поднимает на претора уставший взгляд. — Подделанные документы поставят их показания под сомнение.       «Ставить под сомнение» предстоит самому Анкунину, и он едва ли представляет, как сможет заткнуть рты нескольким десяткам лиц, не принимая сторону Адулаиз столь очевидно. Его задача — быть беспристрастным наблюдателем, а не защитой или обвинителем. — Могу разжечь скандал, чтобы свидетели казались публике необразованными идиотами, — ухмыляется претор. Они и так идиоты, но нужно снять с них личину святых и низвергнуть до простой плебейской массы. Разводить скандалы и наслаждаться ими эльф умеет. Впрочем, он не уверен, что этими разборками будет удовлетворен. — Делай то, что должен, Анкунин.       Разумеется, мнения самого Астариона по этому поводу никто не спрашивает. Одним из юношеских наивных мечтаний было вершить собственное правосудие. Оказалось же совершенно наоборот. Даже наделенный властью и лояльностью владык города, претор, кажется, стеснен рамками еще сильнее, чем ранее. И если уж откровенно, эта услужливость уже начинает раздражать. Сейчас Анкунину бы хотелось ничего не придумывать и отправить работорговку на плаху, но обстоятельства вынуждают наступать на горло совести, своим желаниям и искать пути решения. — Вы подписываете меня на огромную сделку с совестью, герцог, — задумчиво тянет эльф. Ему совершенно не нравится ни прецедент, ни само дело, ни желаемый исход. — В таком случае, к этой сделке прибавится солидная компенсация, — великий герцог Дюбуа наклоняется к Анкунину. — Пятьдесят тысяч золотых заткнут твою совесть, претор?       Бледный эльф раздумывает совсем немного. По большому счету, вопрос денег для него совершенно не стоит, потому что платят и заносят уж слишком хорошо, но… — Половина должна оказаться на моем столе до суда, — Астарион обворожительно скалится. — А половина после того, как Анна Адулаиз выйдет из зала заседаний. — С тобой приятно иметь дела, Анкунин, — удовлетворенно кивает герцог. — Ни разу не пожалел, что дал тебе шанс.       Оставшись в кабинете в гордом одиночестве, эльф задумывается, откинувшись на спинку кресла. Пятьдесят тысяч в обмен на его лояльность? За такие деньги можно купить две дюжины рабов, вложиться в новое предприятие или, скажем, устроить загульный тур по всему Побережью Мечей. И все же сомнение скребется в глубине души. Перевешивают ли такие деньги свободу и ценность жизни? Будет ли в его практике хоть что-то настоящее? А что про него скажут после заседания? Астарион трясет кудрями, сгоняя наваждение: третий справа кабинет на третьем этаже сам себя не окупит. Слуга народа не может предаваться подобным мыслям.       Что ж, остается радоваться, что его молчание стоит настолько дорого.

***

      Оторвавшись от переписывания бумаг, эльф косится на часы. Рабочий день заканчивается, но отдых Анкунину может только сниться. Через полтора часа у него назначено занятие у Кордиалиса и, по-хорошему, туда бы не опаздывать. По крайней мере, не на первый урок из… скольких? Двух? Трех? Эльф уверен, что вскроет все нюансы и ответит на вопросы девочки-фортепианистки по счету «раз». Но прогуляться точно не помешает.       Укладывая документы в портфель, чтобы никто не мог даже тайком увидеть, чем он занимался весь день, претор закрывает дверь кабинета на ключ и спешит покинуть Высокий Холл.

***

      Имение Кордиалис находится в не самой очевидной части Врат. Прогуливаясь по освещенным улицам, Астарион вспоминает устройство Верхнего города.       Верхний город условно делится на несколько районов, каждому из которых отведена своя роль. Высокий Холл, к примеру, стоит в центре Храмов — сердце Верхнего города, где аристократия почти не живет. Все самые помпезные, красивые и важные здания находятся в центральном районе. Высокий Холл, оперетта, Башня Рамазита, Холл Чудес, Дом Мод, Балдурский театр, филармония, — и еще с десяток ключевых заведений, нужных и важных этому городу. За каждым из них — целая история, сквозящая в фасадах зданий, каменной кладке строений и ухоженности построек. Верхний город строился задолго до Нижнего, и посему здания располагаются близко, стройно, но не создают ощущения давления. По центральной части приятно прогуливаться, хоть Анкунин уже и привык к этим пейзажам. Район Храмов Астариону нравится.       Аристократия, иногда зовущая себя патрициями Врат, практически вся живет в Манорборне, расположенном западнее центра. Резные ограды, широкие дороги и повышенная охрана — норма для этого района. Практически каждое здание — чьи-то имения, дома, пристройки. Астарион, как и его досточтимое семейство, живет в Манорборне. Но, если Анкунины держат родовое поместье в тихой части города, то дом бледного эльфа располагается на границе между Манорборном и Храмами. Ему нравится это местоположение, хоть иногда и бывает слишком шумно.       Временами аристократия открывает в Манорборне публичные заведения, как, например, сделал Адам Анкунин со своим карточным клубом, но, как правило, долго такие заведения не живут: знать предпочитает выбираться в центр или в Ширь.       Если бы можно было описать Ширь одним словом, то это было бы «улей». Полный народа, жизни, суеты и шума, этот район сделан для ремесла и торговли. Расположенный восточнее Храмов и удобно граничащий с северным торговым трактом, район Шири издавна привлекал желающих торговать или найти работу в городе. В центре района расположен огромный пустырь, куда стекаются мерчанты, торговцы, изобретатели и просто зеваки. Но грешно думать, что торговая площадь Шири — просто базар. О нет, обычного рядового торгаша в Верхний город не пустят. Тем более не дадут вести дела. От разнообразия и изысканности товаров в Шири разбегаются глаза, а жители Верхнего города зачастую находят подарки, сувениры и торговых партнеров именно тут.       И, разумеется, с таким потоком народу в Шири всегда горит освещение, снует охрана, работают публичные заведения, а таверны наливают полную кружку хмельного денно и нощно. Впрочем, в Верхнем городе слово «таверна» сродне моветону. «Гостиница» звучит благороднее, хоть все и понимают истинное назначение.       И как-то так вышло, что именно в Шири располагается имение Кордиалис. Расположенное на границе между этим районом и центральным, поместье граничит с основным торговым путем и воротами Черного Дракона, и Анкунин может только задаваться вопросом, какой гвалт тут стоит в летние вечера. А по праздникам, когда восточные мерчанты пускают салюты, что видны даже из самых дальних уголков города? С другой стороны, атмосфера суеты и копошения ему даже нравится. Прогуляться по городу после тяжелого рабочего дня, определенно, было хорошей идеей.       Итак, в ярком-ярком районе в шумном-шумном доме живет серая-серая дроу.       Стража на входе в поместье без труда впускает бледного эльфа. Астарион смотрит по сторонам: весьма уютно как внутри, так и снаружи. Ухоженно, сдержанно, элегантно. Само имение не особо большое, быть может, втрое больше дома самого Анкунина, но явно меньше родового поместья. Но едва ли это можно назвать минусом: в родительском имении Астарион порой чувствовал себя мухой, тонущей в супе. Имение Кордиалис ему нравится своей элегантностью и компактностью. И дом, на удивление, оказывается не таким уж и шумным.       Начальник стражи ведет претора на второй этаж и, почтительно откланявшись, уходит, кивнув на нужную дверь.       В кабинете его уже ждут. Хозяин поместья стоит, облокотившись о стол, в то время как дроу сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Джавьен коротко смотрит на часы. И нет, Анкунин в кои-то веки не опоздал, проявив чудеса пунктуальности. И да, это нужно ценить. — Что ж, — старший Кордиалис отлипает от стола, кивая эльфу в знак приветствия. — Четко ко времени. Таврин, твой новый преподаватель юриспруденции. С господином Анкунином вы уже знакомы.       Дроу сидит в кресле, вперившись в Астариона нечитаемым взглядом. Скользит от него к отцу и обратно на претора, по-видимому переваривая перемены. Промеж бровей залегает складка, и эльф понимает, что так просто сегодняшний день не закончится. — Доброго вечера всем жителям этого поместья, — эльф бесцеремонно проходит по кабинету, расстегивая горло дублета и поправляя манжеты рукавов. — У вас весьма уютно. И непривычно тихо для Шири. — Шумоизоляция в доме музыканта обязательна, — кивает Джавьен. — Таврин, господин Анкунин любезно согласился помочь тебе с обучением, пока мы не найдем учителя по нужной тебе специфике, — разумеется, согласился. Как будто у него был выбор. Кордиалис жмет Астариону руку. — За сим вас оставлю.       Дверь за Джавьеном закрывается, и комната наполняется тишиной. Неприятной, давящей и хмурой тишиной, означающей лишь то, что если дроу откроет рот, то его непременно захочется заткнуть. К счастью, белокурого эльфа это едва ли смущает. Астарион проходится взглядом по убранству комнаты: доска для записей, бумаги, свитки, небольшой глобус и карта созвездий — это, очевидно, кабинет, предусмотрительно отведенный для надомного обучения.       Что ж, по крайней мере, девочка-фортепианистка обучена базовым дисциплинам. Тем лучше: не будет тормозить и задавать слишком очевидные вопросы, от которых захочется взвыть и закатить глаза. В практике Астариона были и такие. Впрочем, при первой встрече совсем уж глупой Таврин не показалась. — Это какая-то шутка? — Первой подает голос дроу. Рвано дергает стопу ноги, ладони мертвой хваткой вцепились в подлокотники кресла — она сильно нервничает, если не злится. Отчего же? — Отнюдь, — ехидно скалится эльф. Ему нравится, что ее настроение можно считывать. — Твой отец был весьма убедителен в том, что твои вопросы требуют моих пояснений. Поэтому, — Астарион кланяется в притворном жесте джентльменства. — Я к твоим услугам. — Что? — Задавай вопросы, Таврин. — Боюсь, если я начну их озвучивать, наше занятие закончится досрочно, — девушка говорит не очень уверенно. Возможно, прикидывает, какие вопросы может задать, а на какие получит отворот.       На ее счастье, бледный эльф слишком говорлив и совершенно не обидчив. — О, меня не так-то просто вывести из себя. К тому же, — эльф и бровью не ведет, проходя за дубовый письменный стол. — В проведенных мною заседаниях я уверен полностью.       Взгляд янтарных глаз блуждает по силуэту дроу. Оценивает, вычленяет детали, укладывает образ в коробку сознания. В целом, Таврин даже симпатичная. Возможно, накрашена слишком ярко для его вкуса, но кто он такой, чтобы осуждать чужие изыски? Наверное, ей даже идет. Но Таврин выглядела бы еще лучше, если бы не хмурилась и не смотрела так колко. Эмоция благосклонности, определенно, подошла бы сюда лучше. И диалог бы вышел приятнее. — Даже в деле о публичном доме? — Дроу склоняет голову, прерывая размышления эльфа. — И что же с ним не так? — Усмехается Анкунин, впиваясь взглядом в глаза дроу. Если она не уверена в своих вопросах или боится претора, то должна, обязательно должна отвести взгляд. — Согласно официальной версии, озвученной в газетных статьях, — Таврин выдерживает зрительный контакт. — Убившие куртизанку из публичного дома были оправданы и выпущены на волю. — С компенсацией убытков борделю. — Не суть, — отмахивается дроу. — Как же так вышло, что убийцы разгуливают по городу без ущерба репутации? — В газетах пишут далеко не все, — надменная улыбка трогает губы претора. — Только то, что допускается к прочтению, — в мыслях он уже готов сдерживаться от очередной тирады про цензуру в прессе и тотальный контроль. — Стало быть, самолично пишете статьи, претор? — Хмыкает Таврин, подпирая подбородок ладонью. И звучит это практически как флирт. — Не могу осуждать: иначе вас бы сместили с должности в первый же год. — Вношу правки по необходимости, — уклончиво отвечает Анкунин, игнорируя шпильку. — Так вот: куртизанка была под дозой. В приступе она накинулась на посетителей, за что и была убита. Необходимая мера, превышение самообороны, воля случая — трактуй как хочешь. — Воля случая? — Фыркает дроу. — То есть убийство можно оправдать волей случая? — То есть уголовному праву тебя не учили, Таврин? — Эльф берет в руку кусок угля. — Какое упущение. — В общих чертах.       Астарион кивает своим мыслям, поднимаясь с кресла и подтягивая доску для записей. Ее вопросы не столь глупы, сколь наивны и заданы от незнания азов. Как удачно, что это — та самая специфика его работы. — Значит, слушай, — Анкунин ставит пометку. — Ius crimen — уголовное право, разделяется на Delictum publicum и Delictum privatum, то есть нарушение прав публичных и частных, — претор подчеркивает нужное название. — Квалификация преступления определяется поводом, личностью, местом, временем, объемом содеянного и, наконец, последствиями нарушения, — эльф рисует стрелки к каждому тезису. — Только при наличии данных по всем пунктам возможно принять решение в суде. — Что происходит, если данных не хватает для суждения? — Дело переходит в стадию Non liquet. Но такое случается крайне редко.       Эльф окидывает дроу взглядом: внимательно слушает, впитывая каждое слово. В этом Астарион чрезвычайно хорош: рассказывать, доказывать и показывать он умеет.       В его практике было несколько клиентов, что просили магистрата оказать услугу обучения юриспруденции на дому. Как правило, это были совсем зеленые и несведущие в науке дети аристократии, кому было сподручно, чтобы юное чадо учил столь же юный Анкунин. Несомненно, тезис оказался верным: Астарион умел объяснять относительно простым языком базовые вещи. Не умел давить и заставлять заучивать понятия, но, по крайней мере, его слушали раскрыв рот. Но рассказывать про уголовные правонарушения для него впервой. Рядовому аристократу такая специфика не требуется, и эльф делает вывод, что дроу, пожалуй, слишком дотошна в изучении этой науки. И она будет задавать вопросы исключительно перебивая и оспаривая. — Из личного опыта скажу, что первые вопросы, которыми задается магистрат, когда дело касается личности: «Мог ли обвиняемый совершить преступление? Не совер­шал ли преступлений в прошлом? Действовал ли сознательно?». От ответов зависит дальнейшее обсуждение и вероятный исход дела, — вставить лишние пять копеек, чтобы пояснить свою позицию, Астарион всегда рад. — То есть вы, господин Анкунин, хотите сказать, что личная предвзятость к конкретному лицу решает исход дела? — В ее голосе сквозит ступор и непонимание. — А чего ты ожидала? — Скалится эльф. — Уголовного права во Вратах не существует. — Очаровательно, — тянет дроу. — Судебная стезя, в полномочиях которой посадить за решетку или обезглавить, не имеет ни формул, ни постулатов, по которым выносится решение. — И что же тебя смущает? — Анкунин скользит взглядом по силуэту Таврин. — Отсутствие четких трактовок подразумевает излишний субъективизм.       «И это, дорогая Таврин, именно то, что позволяет претору Врат сидеть в третьем кабинете справа на третьем этаже. Но об этом тебе знать не положено». — Слушай дальше и поймешь, — эльф отворачивается к доске. — Преступление в уголовном праве подразумевается как индивидуальное действие. Каждый случай уникален. На него не распространяются стандартные, четкие и писаные законы, — Астарион поднимает руку вверх, пресекая вопросы и перебивания. — По большому счету, приговор по делу выносится из оценки действия и моральных устоев, принятых в обществе. Далеко не всякое убийство можно расценивать как наказуемое. — Что значит «не всякое»? — Таврин навостряет уши. — Действие может быть умышленным или случайным. Для наказания нужно понять мотив и логику преступника. И вот тут, — эльф ведет ладонь вверх, к первым написанным на доске тезисам. — В дело вступает понятие личности. И тех самых вопросов, которыми задается магистрат. — И тем не менее, убита именно куртизанка, — хмуро отвечает дроу.       Это оказывается сложнее, чем Астарион думал. Таврин неприлично дотошна. До каждого нюанса, тезиса, заявления. Она не просто колется — мечет молнии, пропитывается ядом и выплескивает это наружу. Эльфу сложно определить, направлено ее недовольство на саму систему или на него конкретно. Но что ему точно не нравится — она заставляет его оправдываться. — Ладно, — претор позволяет себе выразить еле сквозящее недовольство. — Пойдем от противного. Кому ты поверишь больше: неграмотной, но жадной до денег мамзель борделя, кричащей о вопиющей расправе над ее работницей, — мужчина активно жестикулирует, старательно изображая «неграмотную мамзель». — Или обеспеченному гражданину, по чьим словам проститутка была не в себе и первой кинулась на него с ножом? — А как же улики и свидетели? Вы, господин претор, сами говорили, что для определения вины нужен целый набор данных. — Они играют роль как в оценке личности, так и в мотиве, — эльф отбивает вопрос. — В конечном счете должна сложиться логическая картина действия. Исходя из нее уже выносится Poena — уголовное наказание. И, кажется, сильнее всего тебя интересует именно это, — претор снисходительно смотрит на дроу. — То есть, суммируя, — Таврин задумчиво водит кончиком пальца по поверхности стола. — В уголовном праве нет ни четких схем, ни свода законов. Зато есть личная оценка, — она вскидывает на Астариона взгляд серых глаз. — Персональная предвзятость и полное своеволие интерпретировать преступление. Все верно, господин претор?       Возможно, это самое четкое и лаконичное определение всей его рабочей практики, что Астарион когда-либо слышал. Потому что именно так оно и есть. Разумеется, присутствуют параметры оценки вины. Существуют принятые в обществе нормы морали, которые нужно учитывать. Нельзя не принимать во внимание улики и показания свидетелей. Но самое важное — заложить нужную мысль. Удобную если не обеим сторонам, то хотя бы полезную для общества.       Его стезя — постоянное хождение по лезвию ножа, где объективно «правильного» не будет никогда. Зато есть условно «полезное». Эту мысль претор Врат познал не так давно. В готовящемся деле Анны Адулаиз «правильным» будет обезглавить аристократку, в то время как «полезным» станет оправдать, чтобы в долгосрочной перспективе это не привело к проблемам у города и, в особенности, у самого Анкунина лично.       А еще «полезным» лично ему будет заручиться лояльностью высших мира сего, набить карман пятьюдесятью тысячами золотых и оставить аристократку в должниках. Плебеи ему таких преференций не дадут. Поэтому каждое дело нужно сшивать тонко, аккуратно, закладывая нужную мысль, задавая уместные вопросы, и добиваясь исключительно «полезного» эффекта. И плевать, что говорит скребущая в глубине души совесть. — Именно поэтому уголовный магистрат ценится выше золота, — эльф наклоняет голову, отвечая то ли Таврин, то ли самому себе. — Как твой сегодняшний преподаватель, — указывает на себя, нахохлившись подобно павлину. Вообще-то его исключительные знания и опыт стоит ценить. — Ваша скромность бьет в глаза, господин Анкунин, — хмыкает девушка, не оценив перформанс. — Стало быть, если весь процесс опирается на субъективную оценку, то какими качествами должен обладать магистрат?       Видят боги, эльф ожидал чего угодно, но не такого вопроса. На секунду он даже теряется, хаотично обдумывая, как съехать с темы, в которую посвящать дроу точно не стоит. — Тебе не кажется, что это уже несколько личное, Таврин? — Он решает свести все в шутку, граничащую с издевкой. — Или тебе настолько интересен мой внутренний мир? — Щепотка флирта не помешает: заигрывание способно либо сбить с толку, либо смутить. В любом случае, это будет на руку. — Я сказала «магистрат», а не «претор», — дроу изгибает бровь, напрочь игнорируя флирт. — Отвечайте на вопрос и не пускайте мне пыль в глаза. — Гибким, — чтобы адаптироваться к ситуации. — Проницательным, — чтобы всегда улавливать ложь себе во благо. — Хватким, — чтобы использовать любую возможность и не прогореть. — Харизматичным, — чтобы выстраивать свою собственную истину. — Стрессоустойчивым, — чтобы сидящая на задворках сознания совесть не мучила так сильно. — Такой ответ тебя устроит, Таврин? — Эльф опасно близко наклоняется к дроу. — Я ожидала чего-то наподобие «справедливым», «рассудительным» и дисциплинированным», — девушка отвечает на пронзительный взгляд. — Но ваш ответ, претор, многое проясняет. — Ах, ну что за святая простота, — ухмыляется эльф. — Личностные качества в зале заседаний лишние: они отвлекают от нужных мыслей, — например, излишняя совестливость мешает принять «полезное» решение. — А магистрату нужен трезвый ум. — Стало быть, все ваши заседания — ни что иное, как холодный расчет?       В душе неприятно скребет. Таврин слишком близка к кулуарной правде. Нет, Анкунин совершенно, абсолютно точно не намеревался донести такую мысль. Или намеревался? — В каком-то плане да, — уклончиво отвечает эльф. — Вам же совершенно их не жалко, господин Анкунин? Ни жертв, ни их родных, ни причастных к делу? — С чего бы их жалеть? — Издевательски вопрошает претор. — Они совершили ошибку, оказавшись не в то время не в том месте. Затем — попадя в зал заседаний. Это, — эльф неопределенно проводит рукой в воздухе. — Их проблемы, а не мои. А я, как слуга народа, решаю, что с этой ошибкой делать.       Звенящая тишина повисает в воздухе, кажется навечно. Эльф безошибочно считывает по сцепленным в замок рукам и чуть мечущемуся взгляду дроу: думает. Много и обо всем. Атмосфера недосказанности давит на виски, и Астарион затрудняется ответить, хочет ли отвечать на новые вопросы. Они ходят по грани, кусают, отдают каким-то личным, презрительным недоверием. Теперь Таврин ему кажется не зимним ветром, а густым смогом в знойный день: от него душно, жарко и тяжело дышать. — Кто накачал куртизанку веществами? — Дроу поднимает взгляд, видимо, определившись с вопросом. Не самым очевидным, беря во внимание предыдущие темы обсуждения, но Астариона это устраивает: хотя бы относится к делу, а не к личностям.       Дело в борделе было грязным со всех сторон: убитая куртизанка, как и подсудимые, в тот вечер была под теми же самыми веществами. Найденный под пологом матраса комнаты публичного дома пакет был лишь очередным подтверждением. Как и матрас любой другой комнаты борделя. Два плюс два сложить было несложно: вся компания дружно решила предаться соблазнам, но организм пострадавшей отреагировал на отраву неожиданным образом. Возможно, она уже была под чем-то до принятия, а, быть может, доза оказалась слишком велика. В любом случае, «леди» сталось слишком плохо.       Осложняло дело еще и то, что мамзель борделя отчаянно не хотела, чтобы сей факт вскрылся. Публичный дом пришлось бы закрыть, а саму мамзель — посадить за распространение и употребление. В свою очередь, обвиняемые старательно скидывали вину на мамзель, отрицая собственное помутнение рассудка. Раскинув мозгами и взяв с каждой из сторон по взятке, претор разумно решил, что, в целом, убитая не будет против версии о самоличном употреблении, о котором бы не знали ни клиенты, ни сама мамзель. Обе стороны этот вариант более чем устроил. И волки сыты, и овцы целы. — Накидалась сама и поехала рассудком, — Анкунин аккуратно укладывает ложь в голову Таврин. — Употребление — одна из отличительных черт проституток, ничего из ряда вон выходящего тут нет. — Вы называете это нормой, претор? — Кажется, ядом, что сочится в ее голосе, можно убить. Впрочем, Анкунин считывает по взгляду, что ему, кажется, не верят. Или верят не полностью. — Для этой стези — да, — раздраженно цокает эльф. — Что вообще должно побудить гражданина города заняться проституцией? — Астарион морщит нос в отвращении и дергает плечом. — Явно не нимфомания или желание дарить любовь, экстаз и счастье клиенту.       Проституток Анкунин не переносит. Считает выше своего достоинства с ними связываться. Нет, постулаты морали и фантомная верность его не интересуют, но владение своим телом — еще как. Куртизанка — это вещь, игрушка, услужливая и рассыпающаяся в позах и восхвалениях за звонкую монету. Своего мнения и воли у нее не может быть по определению. И, вероятно, каждый работник борделя осознает свой статус и старается заглушить свою ничтожность любым доступным способом. Употребление лишь добавляет финальный штрих к картине омерзения.       В идеальном мире Астариона, его должны любить и хвалить не за золотой, а за исключительные качества, заходящие далеко за рамки постели. Поэтому, не желая окунаться в атмосферу серой безысходности, бордели он обходит по дуге. — Нищета, — Таврин опирается о стол локтями. — И полная незащищенность. Как со стороны властей, так и со стороны суда, — дроу болезненно хмыкает. — И своим рассказом вы, слуга народа, только лишний раз это подтверждаете.       Укол ощущается неожиданно больно. Раздраженное ассоциациями сознание реагирует, пожалуй, слишком бурно. Астарион отвечает прежде, чем успевает осознать: — Откуда в тебе столько желания защищать плебеев, Таврин? — Издевательски вопрошает эльф. — Вероятно, я обладаю личностными качествами, которые слугам народа неведомы, — холодно колются в ответ. — Очаровательно, — тянет Астарион. — Подумай над тем, что стало бы с тобой, окажись ты во Вратах не под фамилией Кордиалис, а без рода и имени, облаченная в свою ослепительную серость. Принимала бы точно так же, моя дорогая, и уж точно бы не беспокоилась о судьбе себе подобных.       Зрачки глаз дроу опасно сужаются. Девушка поджимает губы и, тряхнув головой, встает с кресла: — Вероятно, теперь я понимаю, почему вас так любит знать, господин Анкунин, — ее голос перекатывается почти угрожающим шипением. — В вас столько же эмпатии, сколько в рядовом аристократе, — Таврин сгибает пальцы в кольцо, показывая абсолютный ноль. — И ползаете вы сродне гадюке в клубке змей. Однако, спасибо за урок, претор.       Таврин разворачивается на каблуках и, не стесняясь оставить гостя в одиночестве, стремительно вылетает из кабинета, хлопнув дверью.

***

      Претор Врат возвращается домой довольно поздно и, не отужинав и не смотрясь в зеркало перед сном, заваливается в кровать. В голове трещит, гудит, сознание разрывается от мыслей и эмоций. Эльфу требуется с полчаса, чтобы разложить все по полочкам и обрамить мысли в хотя бы подобие выводов.       Во-первых, его заставили оправдываться. Каждым вопросом, уточнением, высказыванием его слова предавали критике. Астарион не привык быть осужденным за работу, которую он выполняет честно и положа руку на сердце. Серая дроу глупа, наивна, и вполовину не так дальновидна и амбициозна, и ей не понять, ради чего эльф решает каждое дело именно тем способом, которым он это делает. Но почему тогда оправдывался он за свои решения, а не она за свою глупость?       Во-вторых, его исключительность подвергли огромным сомнениям. Аристократ, наследник не последнего в городе дома, претор — но серости, внезапно, совершенно плевать на регалии и манеры. В его положении можно ставить себя чуть выше большинства, но не настолько, чтобы это было до надменного заметно. Своим высказыванием Таврин задела самое чувствительное место: приравняла исключительных качеств претора к остальной серой массе. Той, что ходит на приемы, сплетничает в кулуарах да скрывает свою неприязнь за маской любезности.       Эльфа передергивает: об этом он задумываться точно не хочет.       В-третьих, ему нахамили. Практически по-аристократически элегантно, но все же. Таврин не кричала и не бранилась, но ее речь сочилась недовольством и открытым осуждением. Астарион привык, что его либо заискивающе просят, либо хвалят, либо с присущей знати тактичностью указывают на ошибки. Ошибки ли? Мелкие огрехи, которые даже не стоят исправлений, но нуждаются в том, чтобы на них обратили внимание и учли в дальнейшем.       Что вообще может знать о жизни девочка-фортепианистка, с широкой руки Кордиалиса попавшая в ряды аристократии? Жизнь таких перемалывает, стирает в порошок и смывает в канаву. И ей чрезвычайно повезло быть запримеченной Джавьеном. Ее вид славится своей жестокостью, хитростью и доминированием и, по-хорошему, быть бы девочке-фортепианистке хотя бы вполовину такой же. Далеко бы пошла.       Астарион слишком сильно обращает внимания на лица и точно знает: на приемы Таврин не ходит. Лишний раз на публике не появляется. В мероприятиях участвует только как работник филармонии. Не отсвечивает, не привлекает внимания, абсолютно точно понимая свое настоящее место в мире. И как будто бы покойный Вито Жуват был прав, приставив к ее описанию такое унизительное «-недо». Недомузыкант, недоаристократ, недоэльф. Серость. И отчего же тогда ему думать о том, что сказала серость?       Анкунин сводит брови к переносице, ворочаясь в постели. Да, проблема именно в серости. Но не той, что ненавистна самому эльфу, а в буквальной серости ее кожи. Дроу во Вратах либо не переносят, либо ждут в публичном доме. Как диковинку, игрушку, как гостя из Подземья, что так похож на эльфа, но столь же далек от своего предка. И своим высказыванием Анкунин не просто задел, а наживую ткнул кинжалом в болевую точку Таврин. А она, в свою очередь, цапнула в ответ.       Осознание ощущается… неприятно. В этом диалоге было слишком много недосказанности. Возможно — исключительно на уровне теории — дроу права, а ему и правда не хватает эмпатии. Быть может, именно поэтому она так агрессивно реагирует на то, что в ее понимании несправедливо? Неправильно, порочно, незаслуженно? И отвечает остро и…       Мысль формируется сама собой, разбивая в пух и прах все предыдущие умозаключения и ставя точку в вопросе: «Почему же Анкунина так зацепил этот несчастный диалог?».       Он впервые за долгое время почувствовал что-то настоящее: как мать радуется его приходу в родительское имение, как отец хлопает по плечу в моменты выигрышей в покер, как герцог Дюбуа жмет руку в момент очередного закрытого дела. Настоящее дроу — злобное, колкое и неприятное, но оно живое и яркое в своей подлинности. К такой подлинности Астарион не был готов.       И это настоящее одновременно будоражит кровь и сбивает с толку.