Что-то, чего им не хватает

Место это было наполнено запахом гнили, пота и отчаяния. Оно находилось вне времени и вне пространства, но называлось именно Местом. А было это, потому что только в Месте могли жить те странные существа. Существа молодые, крайне агрессивные, они взрослели и проникались безразличием и любовью. Они могли постареть и много не узнать, а могли и не стареть, но также много не узнать. Они могли устраивать декаданс и писать стихи в старом стиле, применяя новые слова. Они были, и виною этому не было никого. А ещё они любили, дружили и привязывались. Иногда к самым разнообразным существам, вещам и ощущениям. Они искали этой привязанности от своего одиночества, в котором не могли признаться даже себе. Они могли казаться успешными и независимыми со стороны, а вблизи были абсолютно нагими и беспомощными. Они подпускали слишком близко и обжигались, привязывались издалека и обжигались. Они искали то, что могло бы утешить и отвлечь. Они плакали и смеялись. Кто-то делал это без стыда, а кто-то прятался по углам и затыкал себе рот. Кто-то метался туда-сюда, а кто-то тихо-тихо боролся с собой. Кто-то обращался напрямую, кто-то не мог себя заставить. Кто-то подходил первым, кто-то так и оставался незамеченным. Кто-то создавал, кто-то разрушал. Иногда всё это могло храниться в одном таком существе. Оно бы являлось на удивление сильным среди своей слабости. Оно не имело воли, оно ждало случай, оно боялось. Они тоже. А может, им было плевать, но кто осудит? Тому существу тоже было плевать иногда. А может и не иногда, но кто осудит? Существа эти были прекрасны и ничтожны. Они ненавидили друг друга по мелочам и любили друг друга ни за что. Копошились в своих мирках и держались до жути отстраненно. Говорили глупости, перехватывали эти же глупости с молниеносной скоростью. Они придавали личности слишком большое значение или не придавали вовсе. Они повторяли одни и те же ошибки, жаловались и снова повторяли. Они были циничны и романтичны, умны и глупы. Они не замечали мелочей или зацикливались на мелочах только. Они были крайне жестоки и с той же жестокостью доказывали свою правоту, даже если речь заходила о милосердии. Они тяжко переживали расставания. Они сожалели о многом. Ещё они могли сочувствовать и ненавидеть друг друга. Ненависть была их самой страшной проказой, а для сочувствия им порой не хватало того, чего они искали всегда. Необходимо было вкусить, пропустить через себя. Принять плоть и кровь, переварить. Испражнить, в конце концов. Это должно было дать результат, а не бесконечные скитания по пустыне самокопаний. Проказу лечили своеобразно — теплом и объятиями. К прокаженным приходили лекари с лекарством — бензином. В этой грязи и вони заставляли вымываться прокаженных, заставляли их пачкаться все большим количеством скверны. Болезнь дьявола не имела ничего общего с той проказой, которую кто-то мог бы охарактеризовать где-то на другом конце пространства. Эта проказа называлась так по причине того, что заболевшие ей начинали проказничать — проявляли крайнюю жестокость по отношению к окружающим. Штука эта распространялась с молниеносной скоростью, поэтому доктора не заставляли себя ждать. Каждый облитый бензином был неизбежно согрет огнем, поэтому существа эти и были такими светлыми и мягкими. После лечения их души отправлялись в новую жизнь — куда-то, где нет проказы, как думали местные. Вообще, их способность думать поражала. Ужасно глубоко они уходили в себя от своей злобы и одиночества. Казалось, только это и могло их заставить делать хоть что-то. А ещё, когда они думали, они доходили до многих вещей. Недавно они обнаружили, что ещё одна прелесть местного декаданса оказалась шедевром: О Сеннаар, долина Сеннаар, Где Вавилоновы дома стоят подряд, Почувствовали себя люди как Икар, Решили совершить свой непростой обряд. Все дружно за руки взялись Почти до Бога поднялись. Кирпич за кирпичом летели ввысь, Уже до облаков почти что добрались. Но, как известно, не вечны счатье и экстаз Их опустили тут же, в тот же час. Вдруг перестали люди понимать Когда кому идти работать и сменять. Рыдали жены, отпустив мужей, Рыдали дети, отпустив друзей. Как было хорошо не достигать Божественного замысла, идти извечно вспять. О Сеннаар, долина Сеннаар, Где Вавилоновы дома стоят подряд Обители жильцы утратили свой дар На языке одном теперь не говорят. А потом они поняли, что это далеко не шедевр. Случился очередной культурный переворот. Кто-то придерживался старого, кто-то хотел нового. Опять зрела вражда. Вновь полились реки бензина — было ужасно много раненых. Позавчера Первый сочувствовал Второй. Сочувствовал вслух, словами. Сочувствовал настолько эмоционально, что вчера пришлось ее лечить. Переливающаяся жидкость текла по ее рукам, пока она согревалась теплом и любовью такого яркого и манящего огня. А сегодня Первый осознал некоторые вещи. Вот так просто в одном предложении поместилось то, на что у него ушли долгие временные единицы. Сегодня Первый впервые для себя и остальных подвергся самолечению. Стало вдруг так холодно, пусто, одиноко и страшно, что выносить это не представлялось возможным. А ещё Первый сделал открытие — лечиться неприятно. А ещё Первый вдруг начал задаваться вопросом "испытывала ли тоже самое Вторая?". Возможно. Но что тогда то было за чувство на секунду проскочившее через сознание? Вот этого он уже не понял — объятия пламени были слишком уж соблазнительными и усыпляющими. Если бы Первый мог, он бы корил себя за то, что поддался соблазну и так и не обдумал то, что его интересовало. Но сейчас он только шел навстречу неизвестному, пока его сопровождали уютные потрескивания собственной органики. Но не будем об ошибках. Кто знает, может кто-то и ставил этим страдальцам памятники, но не в их обители. Сознание — есть им кладбище с памятниками у изголовий неплодоносящих грядок.