«И своими косыми подошвами свет стоит на сетчатке моей»

Никита делает глоток. На один крохотный миг все существо окутывает совершенное счастье. Оно опрокидывает сердце, разливается океаном где-то в душе, вызывает трепет, какой-то зуд в пальцах. На один лишь миг - уверенность: так вот будет всегда, никогда уже не истечет этот момент безудержной радости. Только и можно, что приговаривать «хорошо, хорошо», точно в бане, в полутемной жаркой парилке. С кружащейся головой, но наконец - без тупой боли за грудиной, он застыл, все они, подобревшие, славные, хорошие, сотню раз - хорошие! - залиты были этой смолой, в которой жуков хранят: нет никакого вчера, нет никакого завтра, нет никакой жизни, нет никакого Я. Он хочет схватить их за руки и крутить-вертеть, буйствовать ласково, шутя, чувствуя, что захлебывается благодарностью, слишком ее стало много. И, как в медкабинете в детстве, когда брали кровь иголкой-бабочкой, он отчаянно вырывался, а после экзекуции повторял, как переживший смерть, рассеянно, назойливо, всем подряд: «а ничуть не больно, вот, видите, я даже не почувствовал, ерун-» , он смеется сам про себя: «ну, нешто страшно, нешто - больно? Чего побоялся-то?» Всё кажется простым, точно апельсин, и он сорит обещаниями, разбрасывается мечтами и временем, которого нет, от одного лишь облегчения любит, любит сильнее всех на свете его окружающих, целует ручку, хлопает по спинам, рассыпается смехом - здоров! Здоров! За ним тьма следует по пятам, но он не отводит глаз, гордо прямится, глядит точно в нее, нахально, с насмешкой - «чего пришла? Зачем волочишься?» Ему хо-ро-шо: беззаботное дитя в улыбчивом, раскинувшем солнечные объятия мире. Иногда стискивает холод, окутывая его всего тяжелой шубой. Взгляд падает случайно на что-нибудь, и оторвать его уже не удается. Просто вещь - и просто время, он каменеет и чувствует, как растворяется, как сквозь него, прямо через кожу, точно бисерины пота, сочатся его минуты, часы, дни. Испаряются и исчезают. В такие моменты чаяние одно: не размышлять. Уже - привычка, не думать, не называть ничего и никак, только шептать про себя утешающе, дедовым голосом, как когда у того прихватывало сердце: «сейчас пройдет, сейчас полегчает, ой-ой-ой, минутка - и кончится». Хотелось бы иметь хоть каплю сомнений, кто кончится раньше, но истина давит беспощадно: он здесь и останется, надолго. Порой глаза останавливаются на окне. Смотрит, тупо взглядом гладит прохожих и дома, собак, двор, и сор, и дрянное небо. «А где-то что-то… где-то кто-то, и…» - обрывает быстрее, чем успевает просочиться хоть капля… чего-то. Ведь главное - движение, вперед и только вперед, без оглядки. В холодную прорубь надо враз прыгать, не ступни полоскать; не жмуриться надо, а решительно - слепнуть, чтобы - без соблазна. Мысли поначалу пугали, впивались белыми глазами-блюдцами из темноты, скакали чертями вокруг него, забившегося в угол, но всё - с непривычки, из одной лишь новизны, после - пообвык и… «живут же люди» - еще одна мантра, еще один пластырь; он не верил сам, хмурился, а - глотал, несмотря на горечь и, что ж, излечился. Зажил. Временами сильно уставал - заметил сам с непонятным злорадством, что только лишь, когда размышлял. Про дурной день говорят - «тянется», но его дурные дни были нескончаемым объявлением смертного приговора, то была не резина, а бесконечность, его жующая; ежесекундная тоска, от которой некуда было прятаться. Отстраненно и собранно, с выдержкой, он всматривался во всё, что его окружало, а если было особенно худо, то - во всех. Сам шел к людям, в люди, с чаяниями собаки, с тихой надеждой отогреться и - вдр-р-руг - вдохнуть, почувствовать, как тает мгла. Шёл покойно, а сам сознавал - не выйдет ничего. И ничего не выходило: стена отсекала, все они схлопывались до размера муравьев, и возня их лишь утомляла. В такие дни он позволял себе спросить: «А так - всегда?» от скуки, от желания убить день, уничтожить, растоптать его, ненавистный; иногда он чувствовал, что готов бежать на рынок, чтобы сбыть его: а ну кто купил бы? «А так - всегда?» - падало и исчезало, а, быть может, напротив - висло этаким ружьем на стене. Звучало насмешливо, и отвечать хотелось зло, чтобы еще больше уязвить это что-то стонущее, блеклое, чужое (так ему покойнее было думать). Удавалось лишь краткое - «да», приводившее в бешенство. Хотелось сделать что-то отчаянное и страшное, дикое, разрушить то немногое, что еще имел, закопать себя не в могилу, а в саму преисподнюю, только бы отомстить за себя - но кому? Меж тем он чувствовал, что заслуживает быть отомщенным - ведь не так что-то? Ведь всё не так! ⁃ Я когда пацаненком был, помню, как-то у бабки всё лето провёл. Один раз всю ночь провозился и не смог уснуть, так что с рассветом и ушёл. Весь день таскался по лесу, яблок у кого-то натырил, а потом купался, речка у нас там была, - он говорит, говорит помимо воли, взахлеб, однажды, не имея сил совладать, сознавая, какое амплуа - хныкающего пьяницы - приобретает, чувствуя, как слова повисают в воздухе и падают мертвой глыбой, не касаясь затупившегося ума собутыльников, - это вечером уже… И возвращаюсь домой, а думаю об одном, как в какой-то ебанной книжке: прошел день - такого уж не будет, но сколько-то еще всего впереди, понимаете? - и, запутавшись сам и в мыслях, и в словах, но пытаясь разделить, бессовестно переложить хоть часть груза на чужие плечи. - Это вот поется «на заре голоса зовут меня», так так оно, так оно, братцы, и было, понимаете? Не понимали. Комарьё воспоминаний удавалось прихлопывать время от времени, умерщвлять, чтобы не жужжали и давали спать. Без зуда. Кусать-то тоже кусали - «и как ты оказался здесь?» - но он приучился запивать до забытья, уже без эйфории и радости, без облегчения: от вбивал себе в голову гвозди лишь для того, чтобы не помнить. День проходил - и слава богу, темноту встречал чуть не любовно, ведь она была допуском, дозволением: он кутался с головой в колючее скатавшееся одеяло и надеялся проспать как можно дольше. Вставать всегда было тяжело: спешить было некуда, да дело в другом - сон оплетал его всеми членами, такого беспросветного забытья - эталона, в своем роде - нельзя было добиться, давясь самогонкой. От нее тошнило и всё плыло перед глазами, а во сне… во сне его и не было совсем. Несуществование было привлекательно и не пугающе, безобидно. Они ведь когда-то хотели дела делать - услужливо подсказывает память. Серьезные даже - так грезилось - с нахрапом, жадно, и всё - вперед, быстрее, дальше… Хватило и мелочи, чтобы произвести корректировку: внезапно оказалось - счастье-то в малом. Все они здесь заранее угадали свое бессилие и неспособность бороться, ибо врагом была сама судьба, жизнь: как против такой пойдешь? Само рождение исказило их существо, предопределило их путь, путь, ведущий в эту убогую комнатку с обшарпанными стенами без обоев. И ничего - живут же как-то люди. Только бы не думать… Он не сразу разглядел эту стигму - обреченность - и был даже весел, был счастлив, смеялся и грезил смело, что где-нибудь что-нибудь да и… ⁃ Я те зуб даю, возьму и уеду нахрен отсюда! Ну херня же, а не город, у, болото какое! - задорно восклицает, весь искрится: вечер, они вдвоем - развалились на затертом диване, мечтается без робости, с юношеским азартом и отвагой. - Чё тут делать-то? В кондукторá идти или вон, как батя мой, белок ловить? - разгорается презрением. ⁃ Так спорю я с тобой разве? Я ж поддерживаю только; – со вздохом, – правда что - тут только умирать. Ты бы вот, Никит, куда поехал? И впрямь: Вова с ним не спорил, так что обличительный, пафосный тон был излишен, но ожесточение, пухнувшее в душе уж давно, а более - упрямое ожидание чего-то удивительного, что изменит враз мерное течение жизни, чего-то настоящего, требовали выхода. Была нужда назвать их поименно, описать во всех деталях, всему миру раскричаться о них, лишь бы они обрели плоть, лишь бы - стали его частью, послужив временным эрзацем, утешением. ⁃ Я-то? А чёрт его знает, я одно понимаю: мне бы только отсюда подальше… А укатить бы, знаешь, в какой-нибудь… - он копается в глубинах памяти, пытаясь воскресить скупые воспоминания со школьных занятий. И название-то неважно, главное - место, цель, хоть какое-нибудь, было бы, к чему стремиться. - да в Австралию какую-нибудь. Чё ржешь-то, а? Ты кенгуру вообще видел - охренеть же что такое! Сам-то, небось, до Москвы бы только и добрался, а, ботан разнесчастный! Воображение рисовало причудливые сюжеты, полные всякого вздора, которого ему пришлось понахвататься отовсюду - с улицы, со школы, со страниц и экранов, из разговоров… Это было тем, что помогало стерпеть, сглаживало убогость бытия: он безропотно скрёб пол, таскался с авоськой до магазина, пихал размягченное тело отца на диван, чтобы тот замолчал наконец и заснул, потому что верил, верил вполне - за поворотом ему виделось таинственное мерцание. Моталка стала подпоркой, костылем для, как он сам мнил, здорового - дескать, лишним-то, пожалуй, не будет. Он сознавал себя частью монументального целого, куском, которому суждено, однако, отвалиться - вот уж и демаркационная линия видна. Особенно, впрочем, не размышлял, просто - с головой и в омут, и на какое-то мгновение ему показалось, что головоломка сложилась блестяще, он почувствовал завершенность - вот, может, его место? А теперь - «она утонула». В два часа пополудни он жадно наливал в стакан. В два часа - случайно зацепил взглядом циферблат. Кризис не длится вечно: он, как состояние переходное, должен разрешиться, перейти к какому-то устойчивому состоянию равновесному - новому ли, прежнему - не так и важно. И кризис разрешился: он не испугался. Мальчик был похоронен. Наудачу - решил не бояться и впредь, не задаваться вопросом, что хуже - искать компании для пьянства или лишиться её из-за своей безудержной, неуёмной жажды, за которой было не угнаться, и пьянствовать в одиночестве; не искать предлогов и оправданий - пить зло, из вредности, без прикрас понимая положение дел. Исчез страх перед трезвостью: коль скоро он не таился, а с вызовом, фраппируя, выпячивал убогость своей жизни - и - смотрите, и - живут же, и - ничем-то мы не хуже и не лучше - не стоило бояться этой откровенности перед самим собой. Грязь перестала быть отталкивающей, она просто… просто была; заполнила собой всё пространство, раздулась, убаюкала. Это что-то хуже смерти, жертвеннее, но инфантильнее: назло всему миру совершить самоубийство длиною в жизнь, на виду у всех, вот-де, до чего, скоты, довели. ⁃ Ну-ка, шкет, дуй сюда, - подзывает какого-то приличного вида мальчика, усаживает рядом с магнитофоном. - Ты, помнится, на языке америкосов балякаешь? ⁃ Есть немножко, - робко. ⁃ Мы тут, значит, раздобыли, - с нажимом, - композицию, будешь переводчиком. А то хер знает, чё поют. - И, не слушая тихих заверений в некомпетентности и предупреждений, что-де два урока всего в неделю, эппл, там хау ар ю - еще куда не шло, а вот что другое - без гарантий, включает. А позже, когда курили: ⁃ Нет, херня, конечно, полная - а казалось-то, а? что ого-го, а не песня ! А чё такое твист-то? Вова всегда свет его вспышек поглощал, так вот у них учредилась система, сам же - неизменно матово-спокойный: ⁃ Да это… танец, вроде, их. Теперь уже не пляшут. Там много ума не надо: жопой вертишь - и всё. ⁃ А всё-таки… всё-таки - хорошо же! Ну ты прикинь, мы тут, они - за хрен знает сколько километров от нас, пляшут, ну ладно, - поймав укоряющий взгляд, - ладно, плясали себе фигню эту. А мы вот - в треклятой Казани, с пацанвой - слушаем! Он всё говорил и говорил восторженно, хотя - неясно, поскольку и сам смутно лишь осязал это восхищение перед тем, насколько захватывающ и полон мир, не хватит, кажется и жизни для него, а разрыв меж ними обострялся, из области полутонов переходил в жесткие светотени, еще не осознанный и не истолкованный, и хорошо, что так: никто не пропитался ядом, не обозлился. Это пришло позднее, много позднее. С возвращением и столкновением совершенно чужих и заблудившихся, не нашедших дороги домой. Кащею довольно было одного взгляда на свет, чтобы почувствовать боль и нестерпимое желание зажмуриться. На падение тыкать пальцем было не нужно, ибо оно казалось слишком очевидным, но… но что такое падение? Кто установил базовые высоты, на которые каждый уважающий себя человек должен взобраться? И отчего нельзя иначе: удобнее, тише? Он совершенно точно старался, как все, но, боги… два часа пополудни, а у него в руке - стакан - никто не предупреждал, что «как все» - очень больно. Он не ведет счет времени. Давно уже потерял. Тоже - от страха, стискивающего, когда - поначалу - просыпался с тяжелой, шумной головой, и видел: двенадцать, час, три… Был же привычен: кто рано встает - тому … Всё растерялось, всё рассыпалось пеплом, его маленькие, личные правила, лекала для грядущей жизни, как-то вдруг выкатились из дырявых карманов и ускакали кто куда. Никаких зароков и обещаний не было, одно лишь методичное наблюдение - анатомия порока? танатогенез? Всё катилось в тартарары, да и пусть: среда его обессилила. Пробуждение под вечер, пробуждение под утро, сон до обеда или его отсутствие перестали вызывать отторжение, порядок был обесценен - для кого и для чего его хранить? Всё перевернулось с ног на голову: он стоял и смотрел. Часы были разбиты или вынесены куда-то - должно быть, какая-то очередная контрольная точка. Картина существенно упростилась: был день, пока он пил, была ночь - пока отсутствовал. Так было лучше даже: он не уверен, что смог бы перенести планомерного марша по календарю - отбой - 22.00, подъем - 6.00 - и чувство границы дня с привкусом совершенной безнадежности: вставать по утрам, чтобы волочить на плечах целый день, такой пустой, такой тяжелый, весь скроенный из упрёка и вопросов, а после ложиться, добровольно, вздыхая с жалким рабским облегчением - «слава богу, конец» - чтобы завтра начать всё по новой. Так овца идет на убой, сама. Идёт и идёт - как долго можно выносить эту пытку? И потому вся жизнь - лоскутное одеяло. Как-то точно обухом ударили: всё радостно-прекрасно, а в следующий же миг он понял, что один весело кривлялся на этой сцене, что остальные разбрелись, серые, по разным углам, а от него стыдливо глаза отводят, что-де, переживёт, поймет, и его закумарит. Да - закумарило. Танец стал судорогой, декорации - гнилым сором, ноги запинались одной за другую, неловкие, будто чужие; не веря особо своим глазам, он глядел в этот новый дивный мир. Шутка ли, он потолка этого не-ви-дел, а со всего размаху врезался в него макушкой; и может ли стекло быть так прочно? Оказалось, да: охота биться, впрочем, скоро прошла. ⁃ Расскажи что-нибудь, а, Вов? ⁃ Нечего: я без новостей. Родаки укатили, брата - с собой прихватили, мотаюсь отсюда, - обводит широким жестом качалку, - до дома, от дома - до школы и… ну, ты понял, короче - швах. ⁃ Да не, - затягивается и непривычно стыдливо, негромко, точно о чем-то непристойном, - о том и расскажи… чё в школе-то? Ловит недоверчивый взгляд: ⁃ Дебил? Если болванчик говорящий под пиво нужен, вон скорлупа играется, выцепил бы себе кого… ⁃ Ага, и слушал бы про что? Таблицу умножения и… что у них там, я хрен знаю, но - не то. Замолчал. Трудно было облечь в слова это плотное, пёстрое полотно чувств и впечатлений: сегодня возвращался с хлебом под мышкой, а из-за дома озорно выглянул красный предзакатный луч, разлился розово по всему миру и было хорошо, уж чёрт знает, насколько, потому что луч этот, розовый слежавшийся снег, знание того, что еще пара минут - домой надо заскочить и - и он прибежит туда, к ним, за еще одним хорошим вечером, будут так вот именно курить и разговаривать обо всякой ерунде, но неизменно значительно и важно, как бы прислушиваясь одним ухом к далёким раскатам грома, добро и весело глядя друг другу в глаза, зная, что вот он - этап, а мы здесь - попутчики, и где-то там, подальше, нас, всех, каждого, что-то да ожидает. И к этому чему-то надо было готовиться - он потому и спрашивал; казалось, точно нерадивый странник перед долгим путем, набивал свою котомку всем без разбору, на авось и с мыслью: а ну пригодится? Скажи такое вслух - выйдет вздор, и он просто смотрит просяще. ⁃ Ну, нынче вот читали, - нахмурив лоб: сам-то не очень прилежно слушает, о чём теперь даже жалеет немного, чувствуя свою ответственность, неясную силу, - «Героя нашего времени». Это о Печорине, он там, того, много скучает. На Кавказе. Стреляется от скуки. Княжну ворует. И всё равно, знаешь, заскучал - с княжной-то. ⁃ Пиздец, Вов, романист бы из тебя вышел… - забавляется, дразнясь, видя, как косноязычие того самого смущает. ⁃ А ты не заговаривайся - умный самый? Сам же просил рассказывать херню всякую, так вот и молчи - а то совсем ничего не скажу. - Из недр памяти наконец показывается золотая жилка. - Он был лишний человек. Ты вот слышал о таких? ⁃ Я таких наблюдаю, - с досадой глядя на шумливую мелочь, из-за которой приходилось напрягать слух. ⁃ Да не, фигня: лишний человек - это герой, наделённый сознанием собственной бесполезности, страдающий от отсутствия ясной цели в жизни и - блять, забыл, обожди - осознающий свою «социальную ненужность». Вот Печорин-то таким и был. ⁃ Звучит херово. Да чушпан какой-то твой Печорин, ну серьезно! Я не понимаю, чё это за беспредел - социальная - как там? - ненужность. Дела разве нет? Слушай, я - сын алкашни с окраины Казани, а, - он растерялся, потому что ещё одно слово - и будет признание, ещё одно слово - и он обнажён вполне. Стыдиться было нечего, но говорить так - громко, пышно - здесь, в подвале, среди таких же малолеток с той же самой окраины, но уже - замолчавших, уже - притупившихся, потухших, ничего не чающих, было и странно и неловко, невольно задавал вопрос: кто же всё-таки из нас не в порядке? И потому продолжает, уже тише, - а я… а я о такой суете мыслю! Просто потому, что могу, а этот твой мужик - скучает. Да как можно - скучать, а? Не, хуй с ним, давай что-нибудь другое. ⁃ Я тебе что, граммофон? «Другое»… — лукавит, притворяется, точно оскорблен в лучших своих чувствах, тогда как на самом деле только лишь рад и восторженности этой непонятной, его самого захватывающей, и им самим, рядом, вместе - это стало привычным, — Ну вот рассказывали тоже недавно, что кровь - «Лишний человек» всплывает в памяти позже, очень иронично и чрезмерно жестоко. Социальная ненужность - да, крайне остроумно! В висках пульсирует: «двадцать пять-двадцать шесть-двадцать пя…» Похоронить-то мальчика похоронили, но разве обещал кто, что тот не будет являться в новом своём обличии, обескровленный, бесплотный, бледное подобие себя, следующее по пятам молчаливым укором. От него отмахиваются, а он всё своё - персональное «memento mori », но хуже - он заставлял думать о жизни. «Двадцать пять-двадцать шесть-двадцать п-» - продолжает глухо раздаваться прямо в черепе. Всего же только - он не выдерживает и режет вопросом: «А может… ? Ведь - всего только, ну!» Никита носком ботинка нещадно затирает эти крошечные всполохи в сердце, как тушит бычки. А смешно, право, его всегда интересовал этот механизм: как человек оказывается там? Камнем падает или планирует, словно перышко, медленно, с круглыми поворотами, на которых утешается: «ничего-ничего, пропал я не вполне и даже смогу подняться». Не сразу же рождается он грузным телом? Он слышал про насильников, он смотрел на отца, на валяющего на лавке бездомного, и его смущала одна лишь мысль: «Неужели и у них было детство?» Она вызывала странное отторжение, поскольку порождала глубокую жалость, самоусиливалась, увлекала куда-то - «он тоже бегал в валенках по горке ледяной» - немудрено, что верить не хотелось тогда, что не хотелось дробить этот гипс, в котором они оказались, крепко зафиксированные. Инородный элемент: весь мир бежит, скачет, ползет, а они - стоят на месте, в другой какой-то, очевидно, плоскости, и всё - мимо них, вокруг них. Его тоже овевают хаотично движущиеся потоки, он тоже - замер, застыл. Всё существо издало тяжелый вздох - он что-то потерял - и осело, медленно сползло куда-то вниз по стене. Возвращение Вовы не воскрешает ничего, только - на периферии - вызывает злобу, что-то внутри восстает против мысли о чьем-то полном доме, о чьей-то полной жизни, о бодром шаге куда-то, тогда как он - здесь, был, есть, будет, лишь провожает взглядом чужие спины - «только бы споткнулся, чёрт!» Презрение в чужих глазах привычно и нормально, оно - неприятие - стало даже ценным, ибо отделяло, клеймило инакостью. Важнее было просто быть, знать, что и для других он есть, даже если был он отвратительным, разочаровывающим - так чего же вы хотели? Чем больше столкновений, тем лучше - в них, в склоках и взглядах, он узнавал себя, заключал себя в какие-то границы, рисовал меловой контур и смотрел, склонив голову набок. Пусть обводил он грязную лужу, нестрашно, главное - он до сих пор был! Когда-то украдкой следил за отцом, больным уже окончательно: тот нетвердо ходил из угла в угол, из комнаты в комнату, рыская взглядом и тихо воя. Останавливался перед шкафом, брал с полки какую-то потрепанную книжонку и читал, заикаясь, дрожащим голосом, несколько строк, а после - смотрел на сына, чего-то ожидая. Тогда было неясно - чего, и Никита молчал. А нужны были какие-то жалкие несколько слов насквозь фальшивого утешения, они бы не излечили, но заглушили бы боль; как притворно восхищаются стряпне маленького ребенка, из песка и травы, для ободрения, для подтверждения динамики, видимости - хотя бы «А чем кончится, знаешь?» - но он молчал. И отец брёл дальше. Теперь эта потерянность чувствуется, сознается, теперь и Кащею нужно беспременно, чтобы кто-то вырезал его черты, отграничивал. Он волоком тащит за собой весь честной народ, проставляется сам, чтобы только были рядом, чтобы только отражали его слова, показывали ему его. ⁃ О, Вова, друг бесценный, ты нахрена сюда припёрся? Чё надо? - нет никакой надежды и теплоты, есть сожаление и зависть: людей идущих он любить перестал скоро и, хотя высмеивал старательно, хотя признал своё болото не эталоном бытия, но нормой жизни (не всё ли, в сущности, равно? - он старался не думать, что - да, не всё), хотя усердно давил-давил-давил, мерзкий маленький, холодно-отчаянный страх таки высовывал по временам нос из своей норы. Это приводило в ярость, заставляло восставать еще более зло, грубо: хорошие люди с хорошими жизнями, треклятые ханжи, были белоснежной перчаткой, брошенной на пожелтевшие от времени простыни. А ему хотелось - спать на белых. И потому он впивается взглядом, не слушает, что тот отвечает, предвкушает - сейчас-то нить и рассечем, а уж после - нахрен белоснежные перчатки! ⁃ Я говорю: ты зачем сюда пришёл? Дома чё не сидится тебе, а, мил друг? Борща покушай, поспи в кроватке и - вперед, взрослый же мальчик - вон усища какие отрастил. Тебе мотаться-то не западло уже, а? Рожей своей праведной светить неймется? Кащей встает, покачиваясь, с колченогой табуретки, тычет сигаретой в его сторону, точно пытается выжечь, свести наконец, старается - с чувством, питает - злость, чая только одного - исчезновения этого воспоминания, последнего, из каких-то там дней. Он своего мальчика - убил, закопал и думал наивно, что в том вся работа и заключалась, теперь же - вот, глядите, другой появился. Стоит и смотрит - также покойно, как и всегда, акцептируя его свет нацело, но не отражая. Не надо-не надо-не надо было никаких гаражей, никакой гитары и «Вовка, ну какой Цой, что за человек ты… Нормальное давай - "Нинка, как картинка, с фраером гребёт" - да шучу я, хорош глаза так таращить, играй уже, чё вздумал», никаких них было не надо - не теперь, не сейчас, это же раздавит его запросто, тогда как жизнь, парадоксальным совершенно образом, была тем, за что хотелось цепляться. Но только за такую - слившуюся в единое блеклое ничего - с ним-то у него стерпится-слюбится, он же забудет, сам забудет или градус память развеет, затрёт, и - не страшно; просто - всё равно. Другая же, с иглами, внезапно, в самое сердце - «а если… ?» - была не нужна, такая заест за месяц, за два, сама в одно чудесное утро и вытолкнет с парапета вниз, в ничто. Гневная тирада эффекта не производит, - он слышит, как визжит, точно баба, и понимает, в какой степени жалок, - Вова, уставший, садится на скрипучий диван. Молчит. Подкатывает паника. Пятно нужно застирывать, рыбий хребет - выбрасывать в мусорное ведро, ключи - класть на вторую сверху полку. Всякая вещь имеет свое расположение, свой облик, всякой порядок предписывает определенную координату. Его нарушение пугает, какие-то песчинки врываются в кое-как работающий механизм, застревают меж зубцов шестерен, нарушают его едва налаженный - не без молитв - ход. Вова в этой комнате - чужой. Ворвался. Готов… на всё готов, только бы удалить его. Отпивает еще, набирает в грудь воздуха, сам не зная, раздастся мгновением позже мольба или ругань, как - ⁃ Слушай, Никит… про Австралию-то: у сослуживца отец был дипломат, приезжал туда. Знаешь, чё говорит? Просыпается посреди ночи, смотрит на подушку, а там - паук размером с футбольный мяч, пиздец, что такое. А секретаря его акула съела - там, говорят, вообще обычное дело: идешь купаться, к ноге приматываешь нож, идешь гулять - тащишь с собой аптечку, - поймав на себе потерянный взгляд, истолковывает его, себе в угоду, как непонимающий, и объясняет, - да там пауков таких вообще дохера. И все - ядовитые. Я чё думаю - может, ну её, Австралию эту, нахуй? Тут бы ему и рассыпаться. Просто взять и обратиться в пыль. Тоже опускается на диван – рядом, вместе, опять - привычно, – в голове совершенная и законченная пустота. Запнулся. Охренеть как запнулся - и сбился. «Левой, левой, раз-два-» – даже не пытается, по горячим, так сказать, следам, что-то там наверстать. «А может -» - впервые за долгое время допускает, не прихлопывает нетерпеливо: что, в конце концов, ему терять-то? Неужели еще что-то осталось? Недоверчиво смотрит во всё такое же спокойное - и как только удаётся - лицо. ⁃ Значит, таки нахуй? Хорошо, если так: мы тут с пацанами решили: бизнесу - быть. Ты как, с нами?