Записка

он. угрюмый ветер грубо срывал оставшиеся осенние листья с кончиков черствых деревьев, в небе плыли облака и метались вороны кричавшие о неминуемой погибели, но он не слышал. стуки сердца затмевали отдаленные крики и возгласы в черепной коробке, мысли, что кричат лишь одно и то же слово. бегство от проблем - это не о героях, это о заячьей крови, кипевшей в его жилах и заполняющей, начиная с макушки и заканчивая кончиками пальцев ног; он не пил, но в трезвом уму назвать его язык не повернётся, ибо за проступки свои неосознанные он будет тащить крест до кончины своею. он бежал, убегал от собственных проступков и от ненависти к себе за боязность, он убегал от последствий, настигающих его за каждым окривевшим деревцем и готовившихся вот-вот заключить в свою пасть. грудь изнутри царапают кошки, щурясь округлыми глазами и навострив хвост щекочут сердце. и смехотворно и болезненно, без смеха нет боли, без боли нет смеха. он, падая сердцем, опускается около согнувшегося тёмного столбца сперто, надрывисто вскрикивая. прижимается к нему, как к родной детнице и дрожит в её грубых и сильных объятиях, помогая жуде взять над собой верх. колеблющимися пальцами лезет в боковой кармашек, достает сделанный из серебра чистого крестик с всевышним, в которого так хочется поверить. но бог умер, надежды возлагаются на плечи верующего, груз давит на грудную клетку, не давая вдохнуть запах осеннего леса. пред очами цвета июльского неба всё плыло. рыдания подступили к глотке, желчь играла в желудке, а звон в ушах лишь усиливался. он поднес крест к мокрым от крови губам своим и нашептывал молитвы что в детстве услышаны от батюшки были, и среди шёпота и молитв обречённых совсем тихо и кротко мычал — помогите. за беглым не бегут, за чужими не гонятся, и он это понял. крестик падает на грудь, а холодные руки тянутся к небольшому дряхлому портфельчику, с соответствующим звуком отстегивая замочки он роется и вытаскивает всё содержимое. взгляд падает искрой на маленькую потрепанную, беленькую бумажку и сломанный карандаш. дрожащими от страха пальцами он берёт пастель в руки и складывая на разбитых коленках бумажку, небрежным почерком вырисовывает буквы, сквозь размытых пятен от слез и стекающего с подбородка кровь можно узреть слова. «я — предатель.» он кричит и выгибается болью в желудке, вместо рыданий к глотке подступает алая кровь итак хлещущая из всех щелей, от слез неприятно щиплет в носу, а страх за жизнь свою несчастную нарастает с каждой секундой, проведённой в этом пустоцветном лесу. яркие взоры на себя берут лишь опавшие листья медового цвета и небо с примесью серо-голубого. он хватает оружие с раскрытого портфельчика и наводит дуло к виску, по которому стекают капли пота вперемешку с алой кровью. он бормочет о господе боге и о силе его могущественной, прежде чем выстрел отдаётся эхом по всему лесу. вороны замолкли и ветер утих, жертва отплатившая господу богу, никогда не узреет слезы твои. серый туман расплывается среди кривых деревьев и настигает самоотреченного. лес забирает души покойников и провожает их в мир иной, где страх повержен, а смелость господствует. эхом разносятся возгласы ратных, но он их уже не слышит. *** Я знаю, ты бежал в бою И этим шкуру спас свою. Тебя назвать я не берусь, Одним коротким словом: трус. Пускай ты этого не знал, Но ты в тот день убийцей стал. В окоп, что бросить ты посмел, В ту ночь немецкий снайпер сел. За твой окоп другой боец Подставил грудь под злой свинец. Назад окоп твой взяв в бою, Он голову сложил свою. Не смей о павшем песен петь, Не смей вдову его жалеть. Константин Симонов.