Грязь.

Зима. Ночь. Сегодня она кажется темнее, чем когда-либо прежде, да и неспроста. Дрожь пробирала все тело, трясущиеся руки в судороге рыли промерзшую землю. Грязь забивалась под пожелтевшие ногти, а разодранные пальцы кровоточили, но это того стоило. Правда ведь, стоило, Феденька? Наконец изнывающие от боли руки подбирают заветный пакетик, но тут же ненароком роняют его обратно в почву. Удар. В этот раз он пришелся по ребрам с армейского сапога. Белокурый парень окончательно припадает к земле, но тут же тянется нащупать клад обратно. Ботинок недавно ударившего наступает на худую кисть, и мужчина сам поднимает препарат под тихий болезненный стон и характерный хруст. Николай, чья кость руки, кажется, треснула под тяжестью, ни смотря на вероятный перелом, сел за руль автомобиля. Так молча они и ехали, пока парень тихо не произнес, в глубине души все же надеясь, что его не услышат. — Прости.. — Что ты там мямлишь? — тут же послышался грозный голос со стороны. — Я хотел сказать.. извини, что уронил. Ответа не последовало. Через некоторое время оба молча вышли из машины и направились в старую пятиэтажку. Квартира эта была не их. Вернее сказать, у них вообще квартиры не было. Ключи же по праву принадлежали их общему приятелю и по совместительству бывшему товарищу по несчастью - Пушкину. У его матери начались проблемы с сердцем и тот был вынужден переехать к ней на время в соседний город, подсобить, поставить на ноги и попробовать вкусить плоды лучшей жизни, ну а сам металлический слиток, открывающий дверь, любезно оставил Федору с Николаем на время. Знакомы они были достаточно давно, поэтому какая-никакая часть доверия присутствовала, но легкое беспокойство за квартиру присутствовало. Из еды в доме почти ничего не было кроме какой-то старой крупы, в которой давно поселились жучки, дешевого сомнительного алкоголя и колбасы по скидке с хлебом подешевле. Жаловаться не приходилось, ведь весь заработок в первую очередь уходил на дозу, еду с алкоголем, по возможности оплату коммунальных услуг и все оставшееся уже на что хватит. А хватало не на многое. Впрочем, перебивались же чем-то все время, а значит и еще перебьются. Заработок шел из периодических работ по сменам, где мужчины появлялись лишь тогда, когда остро нуждались в деньгах. Коллектив там часто был непостоянный, что было только на руку. Никто не заподозрит твоей постыдной зависимости, а если кто и заметит странное поведение то велика вероятность, что ты с ним никогда более и не пересечешься. Достоевский всегда появлялся на таких подработках с опаской, вел себя строго и отстранено, ни с кем не контактировал лишний раз, не задавал вопросов. Да и все это не столько ради того, чтобы не запомниться, сколько ради того, чтобы не узнаться. Когда-то ведь у него была и работа поприличнее, и репутация получше, да и даже надеждой на светлое будущее попахивало, если бы не инцидент пару лет назад.. Он был молод и глуп, а работа в перемешку с учебой в университете выбивала все существующие силы. Из-за усталости начались проблемы с учебой, преподаватели без стеснения позволяли себе отпустить язвительные комментарии об успеваемости ученика. Проблемы налепливались комком одна за другой, а единственное, что хоть сколько-то утешало — это алкоголь покрепче. Тогда-то одногруппник и посоветовал ему "средство", что работает эффективнее любого кофе. По-началу Достоевский позволял себе употреблять лишь во время сессий, потом это перешло в употребление перед каждой крупной работой, а затем уже и потеряло свой первоначальный смысл, войдя в обычное постоянное развлечение. С того момента прошло не мало времени, а привычка скрывать пагубное в себе до последнего оставалась. Подумай он только о том, что к нему подойдут давнишние знакомые, пристанут с расспросами, упомянут о тех временах.. Намного проще принять очередную дозу, забыться во временном блаженстве, оставаться незамеченным, чем вспоминать бывалые дни, что хоть сколько-то были наполнены «жизнью». Если бы только он был рассудительнее.. Впрочем, к чему все это обмусоливание бывалых дней, когда сейчас у него есть игла и наркота? Гоголь употреблял лишь легкие препараты, стараясь не уходить дальше травы. Он видел, что происходит с теми, кто касается чего-то покрепче и это его до дрожи в ногах вбивало в ужас. Именно так ведь он и познакомился с Федором на одном из сборищ горе-наркоманов. Однако бывали и особенные дни, когда Николай мог подпустить к себе ЛСД и другие психоактивные грибы, если таковая возможность ещё и имелась. Под действием психоделика парень хотя бы ненадолго мог забыть о ежедневной тревоге, непробиваемом страхе, бедности и социальном дне, в которое сам себя загнал. Все, что он принимал вызывало психологическую зависимость, а не физическую, потому изнуряющие мысли о том, что очередная доза - это то, что может его спасти, вырвать из этого кошмара хотя бы ненадолго и убить одновременно не давали покоя. Этот раз оказался не исключением и Гоголь решил вновь прибегнуть к ЛСД. Изнывающая боль в руке давала о себе знать, совсем скоро она еще и начнет опухать, а тронуть обезболивающий морфин друга тот решиться так и не смог. Но все позади. Марка уже находилась во рту. Чудодейственные свойства препарата заставляли ощущать блаженную эйфорию, все вокруг казалось ярче, громче, веселее. Трип позволял вкусить новые ощущения: цвет музыки, звук цветов вокруг и переплетающиеся узоры на обоях. Квартира не казалась такой темной и воняющей, а сам Достоевский был уже довольно приятным собеседником. Федор же сидел на более тяжелых веществах. Брюнет не редко пачками выкидывал шприцы после "прогулки" по ночному лесу, не брезговал и купюру свернуть над белой полосой. Вот только хроническое употребление героина венозно и, по воле случая, метадона вызывало тяжелейшую физическую и психическую зависимость. Когда-то мужчина пытался даже завязать, но однажды нарвавшись на метадоновые ломки окончательно опустил руки. Стаж мужчины был действительно не маленьким от чего тот испробовал на своей шкуре и марафоны, бэд трип, и ломки, и передоз. Под влиянием наркотика чувства обострялись и тот нередко мог прийти в бешенство без видимой на то причины, а через пару минут уже смеяться или рыдать на полу, прося у Господа Бога прощения. Впрочем, не приноси это практической пользы и какой-никакой кайф и хотя бы временное избавление от беспрерывных мук, то подобных ему было бы в разы меньше. Вскоре в шприц было влито 120 миллиграммов чистого вещества. Остается только нащупать вену. Колоть в сгиб локтя уже давно было чем-то давно забытым, ведь живого места там уже и не осталось в помине, а если оно и появлялось, то уже при первой же возможности и исчезало. Впрочем, ровно так же, как и места на запястье и других очевидных легкодоступных местах. Ввод героина на вены на ногах был затруднительнее из-за слоя кожи, не различимых вен и самой опасности такого метода. Однако долго рассуждать о том, куда же все таки вколоть не пришлось, ведь об этом Федор уже успел позаботиться еще пока ехал до места жительства. Достоевский быстро снял с себя кофту и подошел к зеркалу, нащупал вену побольше. Вдох. Выдох. Ввод. — Я жду. А ты, как я погляжу, не сдержал последнее обещание больше не обдалбываться? Мы, ведь, наркоманы, грязные крысы, или ты забыл о чем говорил? — Иногда можно.. А.. А знаешь какого цвееета твой голос? Синего! Такого.. Ну не темно-синего, а оттенок другой! Я ж не разбираюсь особо, ты знаешь, — рассуждал как сам с собой Гоголь, периодически мотая головой из стороны в сторону, а затем ненадолго замирая, вглядываясь в узоры на стене. — Я слышал это еще в прошлый раз, когда ты принял. И в позапрошлый, кстати, тоже, — Достоевский даже едва различимо рассмеялся, но после снова стал серьезен. Время ожидания подходило к концу и действие героина лишь трепетно нарастало. От предвкушения по коже волной пробежали мурашки. Прошло пару часов. Вернее сказать, время шло неощутимо, словно обтекая состояния товарищей. В таких ситуациях они бывает могли строить догадки о течении бытия, которые часто проходили строго в пределах их сознания, ведь долгих разговоров они так и не вели. Крупные дозы героина нередко вызывали рвотные позывы. Именно сейчас это и произошло. Достоевского стошнило выпитой до этого водкой со сгустками крови на пол возле кровати. После этого понадобилась и заранее подготовленная вода. В это же время из коридора, в котором находился Николай, раздалось невнятное бормотание в перемешку со звуками, что трудно передать словами, но издали напоминающие вскрики. Брюнет ещё несколько секунд собирался с силами, а после все таки неспешно пошел на встречу звукам. В квартире было тихо. Нарушало спокойствие только всхлипывание Гоголя в перемешку с бормотанием одних и тех же слов, как молитву: "Мне больно.. Господ мой, мне так больно..". В это время Федор встал с пола и направился к вешалкам с куртками, в надежде отыскать в кармане сигарет, которые впоследствии там и нашел. С поиском зажигалки оказалось не труднее: синий прямоугольник валялся на полу неподалеку. Больше сложность составляла поднять предмет с пола, ведь действие героина не позволяло о себе забыть. Тем не менее уже через пару минут сигарета была подожжена и брюнет собирался вернуться обратно ровно до того момента, пока его не схватили за лодыжку. — Федор.. а ты.. слышал о птицах? Это чудесные создания, посланные нам с небес. А знаешь почему у них есть крылья? Они божьи создания. Они невинны и чисты. Птицы — вот он, недостижимый идеал. Даже их перья такие легкие и блестящие, а как они лавируют по ветру.. Именно за это им и принадлежит самый великий дар — свобода, — Гоголь шептал эти слова так завороженно, словно эту мысль он вынашивал в своей груди слишком давно. Ярость. Именно это охватило Достоевского после произнесенных другом слов. Брюнет с силой пнул Николая по лицу. Кухонный стол находился совсем близко, потому к несчастью под рукой оказался и нож. Все было словно в тумане. Предсмертные возгласы и хрипы было слышно на весь жилой дом, что всем соседям стало сразу понятно происходящее совсем неподалеку от них. Удары наносились четко и быстро прямо в область горла колющими движениями. Ответа не последовало. Горло собеседника было превращено в смесь мяса и крови еще десяток ударов назад. Но они не прекращались, а только сменились на разрезание плоти грудной клетки. Кровь. Грязная алая кровь заполняло все ближайшее пространство собой, она брызгала во все стороны и струилась фонтаном, вот только.. У смертника, чье лицо совсем недавно выражало лишь болезненную агонию, сейчас расплылось в умиротворённое улыбке с закатившимися глазами. Его руки были по локоть в темной жидкости, которая, казалось, не отмоется никогда. Федор резким движением разрезал чужую плоть, по случайности задев лезвием и самого себя. ГРЯЗЬ. ГРЯЗЬ. ГРЯЗЬ. Грязь была повсюду. Паника и вонь в помещении стали ощутимее. Мужчина отскочил к стене. Слезы катились из опухших глаз, под которыми уже давно располагались коричневые мешки от регулярного употребления. Черные спутавшиеся волосы намокли в обилии крови. На самом-то деле Достоевский совсем не был силен физически, но не менее ослабшее тело товарища казалось еще более хрупким. С улицы доносились звуки сирены, а брюнет лишь чудом отыскал не заливший кровью окурок и с трудом поджог его. Всего через пару минут тут окажется наряд полиции и они выбьют дверь. Горький дым покинул легкие. Нож в трясущихся руках воткнулся в собственное горло и был там упокоен.