***

OST: — Агата Кристи — Опиум для никого (общее настроение и атмосфера)       Ада привыкла ничего не ждать от Кащея, привыкла не верить ему и не верить себе. Это их общая нехитрая философия, с давних пор дающая шанс не сойти с ума и не падать ниц перед непрошенными чувствами в неподходящий момент. И временами обычное «не верю» спасало. Заметало снегом случайные девичьи слёзы, а скупые мужские взгляды растворяло во мгле. Аду всё устраивало, а Кащей не настаивал. Знал же он, что ничего хорошего своей пригожей соседке не принесёт. Это сказка без счастливого конца, где по щучьему велению волшебства не произойдёт, да и не думал Кащей никогда, что рыжая Адка ему обещана. Она свободна, он свободен.       Ему по нраву то, что он никому не нужен. Ему в кайф ни от кого не зависеть, не ждать у моря погоды.       Подпевал Кащей всегда найдет без особых усилий, чтобы вскорости без всяких эмоций с ними распрощаться. А дальше бег заново. По кругу. Порочному и жалкому? Да наплевать ему, да кому какая разница?       Кащей так решил.       Кащею всё дозволено, а без чувств жить легче. Ада сама сказала ему это, когда одной далекой летней ночью он постучался в дверь её квартиры, сверкая разбитым шнобелем и кровоточащей бровью. Помнил он, что у соседки предки на дачу укатили. И Адка не сдаст и при случае он так сделает, что к ней никакая сволочь не подойдёт и слова недоброго не скажет. Не боевая подруга она, конечно, и создание для здешних мест неприспособленное, чтобы друга из мест не столь отдаленных ждать, но и не думал об этом Кащей в свои восемнадцать. Только в благодарности целовал Аде руки, грустно глядел в голубые глаза и понимал, что не может предложить ей никакого внятного будущего. Так себе герой, даже в юности это знал. А первый поцелуй забудется, первая любовь и вечный май пройдёт. И в эту муть Кащей не верил, и Ада с ним соглашалась.       Всё не как у людей. Всё наоборот. Шито-крыто.       Без вздохов у скамейки и всякой романтической дряни.       Ада из ада и Кащей Бессмертный… — Ну что ты на меня смотришь, Адка? — Кащей видит, что Шацкая волнуется против воли. Очи голубые в пол опустила, не зная, что сказать ему. Зачем он опять подрался? Зачем ему эти группировки и улицы? Сильнейший выживает? — Ведь тебя посадят, Паш, — говорит Ада тихо, боясь нарушить ночную тишину в пятиэтажке. — Который раз от родителей твоих тебя прикрываю? Участковый о тебе всё вынюхивал, по квартирам вчера ходил. Ничего рассказать не хочешь? — Как будто беспокоишься, бля… — Кащей отвечает равнодушно, но зачем-то обнимает Аду, мысленно благодаря её за помощь. — Чего скажешь на это, Ада из ада? Сколько раз тебе говорил, что не Паша? — Поняла я, что Кащей бессмертный ты и есть, — Ада негромко смеется, забыв ответить на другие вопросы. — Ходишь по улицам, костями гремишь. Паша!.. — Всё же добила, — не нравилось Адке это неблагозвучное дворовое погоняло «Кащей», но Павел Александрович Кащеев жил без изысков. И кличка его вполне устраивала. — Чем обрадуешь? Давай не о грустном. — Летом в Москву поступать поеду, это решила, — Ада обхватывает руку Кащея, лежащую у неё на животе, и поднимает на него усталые глаза. Не знала она, почему они сошлись и тайну из этого сделали великую, но в одном была уверена — у них уже ничего не вышло. Сложно вытащить человека из пропасти, когда ему в ней хорошо. А унижаться Ада не желала. — Чтобы знал. И не было новостью. Надеюсь, обрадовала. — Там и оставайся, — выходит сказать у Кащея почти равнодушно. Ничего более. Аде давно пора бежать. Молодец, отшила. — Замуж выходи, осваивайся, а мне на глаза не вздумай попадаться. Объяснил доходчиво? — Ну и пожалуйста, — Ада резко вырывается, сбрасывая с себя прежде родные руки. Лицом она всё ещё спокойна, но внутри дрожит. Пытается не показать слабости. — И больше не приходи. Слухи пойдут. Усёк? — Потеряюсь, — искренне обещает Кащей. — И лихом не поминай, Адка! — Исчезни, бессмертный!.. — Да хоть провалюсь… Кащей не хотел ни минуты оставаться рядом с Адой. Тянуть в туман не мог. Совестно жизнь не только себе портить. Поэтому о том, что его посадили она узнает по слухам. Досужим…       Такие, как Кащей, губят. Умная девочка Ада хорошо это усвоила, и поэтому до поры не отсвечивала и не думала возвращаться в провинцию хотя бы в гости. Казань никогда не казалась ей родным домом. Словно этот город заставлял бежать, бежать без оглядки. А Кащей до сих пор там обитал и на удивление не загибался, но никто даже не помнил его настоящего имени и толком ничего о нём не знал. Для всех он закрытая книга, для всех он айсберг и мутный тип, полный мрака и темноты.       Стоит лишь подойти ближе, как тебя обдаст холодом. Зимой, вьюгой, стужей.       Убежать не успеешь и не спасёшься, а шрамы от столкновения останутся там, где не видно. Люди, если узнают, скажут, что блажь это и бред — первые чувства обманчивы и забываются. Всё пережить можно, можно всё перетерпеть и дальше пойти.       Ада и пошла гордой походкой. Ада смогла.       Но кто сказал, что не будет болеть? Кто сказал, что пройдёт?       Вот и у замужней дамы Ады Вячеславовны иногда клокотало. Когда мыслями в Казань возвращалась, в школьные годы и к соседу, который своеобразную справедливость вершил. Слышала о нём многое, но отмахивалась. Неинтересно, непримечательно. Всё у него под откос, по-своему замечательно. Авторитет и почёт в определенных кругах. Простому смертному не понять. Куда уж?       А однажды Ада и вовсе нарушила давний зарок соседа. Вернулась к матери и отцу, чтобы повидаться и себя показать. Заодно и отдохнуть от столицы. Дома полная чаша, семья и работа, ребёнок. Мимолетные переживания — это сон юности, неправда и моховая быль. И новую встречу с Кащеем она точно переживет. Он же давно забыл, кто она. И она забыла, кем был когда-то он. Это не было правдой.       И ничто не случается дважды.       Зачем им старая-добрая недосказанность и взгляд украдкой?       — Я думала, что ты сгинул, — и это вместо приветствия.       Ада стрелять не умела и оружия боялась, но стреляла словами. Метко.       — Лучше бы пристрелил кто, — Ада на то и из ада, что восстала в голове Кащея. Нет, не призрак. — В Москве, мать его, кур не доят?       — В Москве своё грёбанное болото, — щелкнув зажигалкой, Ада закуривает, прямо уставившись перед собой в одну точку. Ребёнка она любит, с мужем вполне спелась, пусть и не стала безумно влюбленной дурочкой. Но ещё больше любит себя — ту самую, задорную куклу Адку Шацкую. И вот она восстаёт из пепла, сидит рядом с Кащеем на подоконнике в обшарпанном подъезде, но не знает, к чему это всё? И зачем с ней опять не по плану случился Кащей? — Слышала, Адидаса грохнули? Давно?       — Былью поросло, — Кащей неуязвим и равнодушен. Ещё бы он рассыпался в рассказах про было и стало. — И на кой хрен бы тебе эта новость?       — Понятно, — видела Ада, какой важной персоной по городу Кащей ходил. И с каким сомнительными дамами при модных шубах и завивках по последней моде. Ей такой не стать. Никогда.       — Я думал, что носа своего сюда не кажешь, — но Кащей будто бы и рад видеть привет из мифического прошлого. — Не по тебе городок. Жизнь тут, бля буду, не сахар.       — В глаза твои, может, посмотреть хотела, — склонностью к мазохизму Ада не страдала, но ей почему-то печально осознавать, что свои полудетские чувства она подарила не тому человеку.       Человеку, который точно не полюбит. Человеку-тени, у которого внутри пустота.       Зачем она сидит с ним вплотную и с огнём играет? Зачем его злит её присутствие или очень радует, ведь они не обещали друг другу помнить свою единственную весну? На этом жизнь их разделила, а уходя — уходят.       Уходят, Ада!       — И как впечатление? — Кащей под кожу подкрадывается. Глазами карими в лицо Ады впечатывается и запоминает её.       Откуда она опять взялась? Что внутри будила?       Что там разбудить?       Что мертво…       — Наверное, когда-то мы хотели другого, — может, и Пашка Кащеев хотел.       Но не случилось, не сбылось: место под солнцем пришлось зубами выгрызать. Не стало Пашечки. И Адочки, кстати, тоже. Сказочка с поцелуями украдкой не стала жизнеспособной. Не получилось ни толкового начала, ни разумного финала.       — Хрен его знает, — роняет Кащей разочарованно. — Мне гадалка нагадала: сгину к тридцатке. Час недалёк. Оценишь?       — Я же Ада из ада, — Ада позволяет Кащею воровато коснуться её рук. — Все там встретимся. А тебя, горбатый, могила исправит. Что ещё сказать? Не вспоминать же, как ты мне цветы с клумб воровал. Давно и неправда. А я же тебе говорила…       — Давай спорнём? — предлагает Кащей с привычным азартом игрока. Слушать о том, что жизнь свою он откровенно просрал, нет ни малейшего желания.       — На что? — споры с Кащеем — предприятие обманчивое.       — Что послезавтра в этом же месте меня встретишь, — Кащей усмехается по-дьявольски. — Цыганку, чёрт дери, обману. Послезавтра-то мне тридцать. В самый день именин обещала, ведьма. Всё, говорит, каюк тебе…       — Знаешь, что? — нет, Ада не подумает назвать Кащея по имени. Не поймет. — Живи уже спокойно, Кащей! — желает она напоследок. — Завтра я домой возвращаюсь. Лихом не поминай. Одно пожелание. Мы договорились?       — И не узнаешь, сбылся ли бред цыганки? — всем на Кащея плевать.       И Ада не исключение.       Хороша между ними стена, крепкая и добротная. Кащей и восемнадцатилетним пацаном был доволен тем, как Адка его от себя отшила и была права, а в тридцать лет и вовсе готов ей аплодировать стоя.       У таких, как он, ничего не сбывается…       Только херовое. Но Ада и здесь не поверит.       — Узнаю, — отговаривается Ада, спеша уйти.       — Расскажешь… — звучит зловеще, но куда бессмертному ещё дорога?       Ада почему-то не спорит, а Кащей не удерживает. Кащей скоро эту стычку позабудет, потому что ничего уже в его жизни не имеет значения. Он сам…       Ничего не значит.       Он сам себе закрытая тяжелая книга. Он сам себе туча. Холод и вьюга.       А цыганка…       Цыганка не наврала. Предсказала пулю-дуру с точностью. Вот же, ворожея!       Пора в подземелье?       Но долго ждать Кащею, долго ждать далекую Адку. И с чего он вообще взял, что они встретятся?       Оно ей не надо.       Без счастливого конца…