II. Доверься холоду

В гробу одной ногой, другой в земле — Плевать судьбе, Что я хочу быть теплой. Ждать, бежать и видеть, и кого-то сильно ненавидеть, Или сильно невзначай обидеть. Ждать, бежать, видеть — И терпеть.

Время давно уже за полночь переступило. Спит деревня крепким сном — даже собак не слышно за окном, ветер не свистит под крышей, поросенок под печкой не похрюкивает. Старик бесшумной мышью в углу скрылся, не храпит, не сопит носом. Настасью — и ту слышно быть перестало, растворились в ночи ее горькие всхлипы, утонули в жесткой подушке. И старуха спала крепко, ничего нынче ее не тревожило, со скамьи не подымало. Только сквозь дрему донесся до нее голос. Различимый едва, будто воробей в трубе копошится или сосулька над крыльцом прозвенела. Снится старухе, что голос все ближе становится — с трубы в нутро печки опустился, с крыльца сквозь дверь в горенку вошел. Позвал ее — и в следующее мгновение над скамьей прозвучал. Голос тихий, размеренный и для нее больно знакомый. — Матушка… Спит старуха, а веки во сне подрагивают — видится ей, что раскрыла она глаза и головой в полутьме вертит. Поднялась над постелью, ищет, откуда голос взялся. Спит старуха, а губы подрагивают — никого не видать кругом, словно с ней домовой разговор ведет. — Матушка… Пальцы сами щепотью сложились, рука морщинистая напряглась — хочет старуха во сне перекреститься. Средь полной тишины вдруг дверь резко скрипнула — распахнулась, свет месяца на порог пустила. Блеснуло белым в горенке и видит старуха — стоит перед ней Марфа. Только больно высоко подымается, словно в росте сильно с отъезда своего прибавила. Стоит Марфа спокойно, ни с мольбами, ни с криками на мать не кидается. Лишь голова покачивается — словно созревший колос на ветру в поле. Словно верхушка вековой сосны под вьюгой прогибается. — Матушка… — Воротилась уже, Марфушенька? — спит старуха, а губы сами собой спрашивают, — быстро тебя жених ледяной отпустил. Уж не обидел ли наградой, не обделил подарками? Все ли сделала да сказала ты, как Настенька тебя научила? — Все я правильно сделала, — ответила Марфа, а голос ее совсем глухим стал, словно горло простудой охвачено, — и не один сундук мне Морозко подарил — он меня на всю жизнь дарами осыпал. Но не за тем я спешила сюда, матушка, хозяин лесной тебя саму теперь в гости ждет. Наслышался он о тебе и от Настеньки, и от меня — хочет тебе свой ледяной дворец пожаловать. Велел он тебе в чащу ступать, да без отца — сказал, лишь тебе одной в руки подарок отдать согласен. Ступай, говорит, в лес, да доверься холоду. — Доверься холоду, — пролепетала старуха, и чудится ей, что со скамьи она подымается да шубу на плечи второпях набрасывает. Одевается, поспешает, а ноги легко по полу бегают, тихонечко, не разбудить бы теперь старика — а то еще дурак старый на дворец ее ледяной позарится. Замотала старуха голову платком, запахнулась на все полы шубы, рукавицы покрепче надела. Как собралась, оглянулась на дочь — и глазам своим не поверила. Стоит Марфа, словно статуя ледяная. Лицо резким сделалось, в лунном отсвете нос прямой да губы жесткие видно — словно студеный ветер ее враз обморозил. В серебре месяца на ней кафтан расписной сияет, белее самого снега, ярче самого солнца. Поверх кафтана шуба медвежья наброшена, тяжелым грузом на плечах довлеет — а плечи словно бы шире стали, и легко Марфа шубу с плеча на плечо перебрасывает, мать дожидаясь. На ногах у нее сапоги сафьяновые — сверкают, будто звездами все усыпаны. «Раз ее таким богатством одарил, — думает старуха, — то мой дворец весь драгоценностей полон будет». — Мы, чай, пешком до лесу пойдем али сами сани запряжем? — спрашивает старуха. — Говорила я тебе, матушка, — хрипло голос Марфы по горенке разносится, — что одну тебя Морозко теперь дожидается. Но не бойся, не заплутаешь в дороге. Он у бабы одной знакомой своей для тебя проводника выспросил, потому за ним следом иди и береги особенно — Морозко еще проводника этого хозяйке вернуть нужно. Сказала — и тотчас обомлела старуха. Захлопнулась от ветра со скрипом дверь, а в комнате темно не стало. Протягивает матери Марфа череп на палке — а череп тот сам собой горит, глазницы пустые огнем светятся. Перекрестилась старуха, принялась от черепа отмахиваться, а Марфа на своем стоит — палку ей протягивает и говорит: — Не робей, матушка, путь к дарам Морозовым нелегок — только никогда он с наградами не ошибается, всем по заслугам платит. Бери проводника, да ступай в лес. Он тебе путь укажет, верную дорогу подскажет, к самому ледяному дворцу выведет. Да и идти всего ничего, возьмись — и сразу у самой чащи окажешься. Спит старуха — а у самой сердце больно колотится, голова со страху гудит. Только теперь увидела она лицо Марфы. Бледное, как полотно льняное, не румяны щеки ее, не смугла загорелая с лета обычно шея. Не стелются по плечам косы черные — а грива взъерошенная всюду топорщится. Губы ее словно иней узором украсил, а от черепа голубые глаза холодом светятся — и не видать в них прежней искры задорной. Голый лед на мать через глаза дочери смотрит. И не сказать сразу, что страшнее — глазницы черепа или Марфины глаза безжизненные. Взяла старуха палку с черепом. Жутко было на Марфу смотреть — да на дворец взглянуть не терпелось. Коснулись едва морщинистые пальцы сосновой ветви, так старуха у самой чащи и оказалась. Ступила раз, другой, по колено утопая в сугробе. А череп глазами ей путь освещает, тихим шепотом дорогу подсказывает. Так и ушла старуха в самую чащу леса. Еловые лапы за ее спиной в плотную стену сомкнулись, замела вьюга следы на снегу. Спит старуха — а идет вперед, холоду всецело доверившись, ищет свой ледяной замок средь сосен и елей. Спит старуха. А в избе — скамья пустая.

***

Беспокойная выдалась ночь. Старик не сумел сомкнуть глаз — и ворочаться ему было боязно. Внутри все наизнанку выворачивалось, поджилки тряслись, голова дурными мыслями полнилась. Думал он, как Настеньку под елью оставил, как обратно повернуть не решился, как страшился отыскать в сугробе поутру кости. Думал и о том, как алела кровь на Марфиных кулаках, как вдруг стрелой Марфа выскочила из избы и как погнала его сама в лес. Как исчезла средь деревьев — и старик представлял, что утром ему вновь собираться в чащу. Не спалось. Чудились старику шумы под крышею, колокольчиками звенели сосульки над крыльцом, завывал горестно ветер за окном и без перебоя лаял Тяпка. Не смолкали стариковы мысли — и не смолкала темнота вокруг. Казалось, будто домовой бегает по полатям, черти смеются меж собой в печной трубе и Карачун стонет за стенкой. А когда средь мрака послышался голос Марфы — тут и вовсе старик обмер. Вздохнуть боялся. Рукой лишний раз шевельнуть. Замерзла, выходит, падчерица его в лесу — и дух ее не упокоенный за ним воротился. Голос хрипел, звал мать и метался по комнате — то поодаль раздастся, то близко совсем. Старик в постель вжался, дыхание притаил, испуганными глазами в тьму вглядывался. Слышал, как старуха во сне с покойницей разговаривала. Как в дреме со скамьи поднялась, как собиралась торопливо и как о чем-то дочь свою расспрашивала. Смотрел старик. Слушал. Боялся. Когда месяц в распахнутую дверь луч протянул, глаза он крепко зажмурил и понял по шагам, что старуха на крыльцо вышла. А после уже ничего не было — тихо стало в горенке. Долго лежал старик без движения, с места встать не решался. Дрожала впалая грудь под рубахой, дрожали иссохшие руки, дрожали слабые губы. А когда от страха ему невмоготу сделалось, то вышел он из избы вон, запряг сани и к лесу направился. Кости Марфы забрать. Жену ушедшую отыскать. Чтобы вновь забыть о страхе и мыслях — как всегда он делал, самой жизнью своей напуганный. И лишь у кромки черного леса понял старик, что все это время он не один был. Лошадь встревоженно ногами перебрала. Скрипнули старенькие сани, крикнул в вышине ворон. Вышел старик из саней, сгорбился пуще обыкновенного, и остаток воли собрав в кулак, обернулся. Увидел того, кого больше всего боялся повстречать. Дух замерзшей насмерть в лесу падчерицы. Марфа стояла по колено снегу, лохматая медвежья шуба сливалась воедино с молчавшим лесом. Ярко светили звезды — и ничего не различил в лице своей падчерицы старик. Ни злобы. Ни прощения. — Молчишь, — хрипло вздохнула Марфа, скрестив руки на груди, — тятька? Молчи, молчи… Ничего мне от тебя уже слышать не надобно. Настю в лес без единого слова отвез, меня послушно в чащу доставил, за женой своей не спешил, не торопился… Всякая беда, что в избе нашей случилась, с твоего согласия была, тятька. Так теперь беда случится уже с тобою — и будет то с моего согласия. Прощай. Ничего не сумел старик вымолвить. Ни руки не протянул, ни крика не издал — поднялась на дороге поземка, да с каждым мгновением все выше снег взлетал. Завыл неистово ветер, снежная пелена плотным кольцом вокруг старика сомкнулась. Исчез он, ссутуленный и в комок сжавшийся, средь крупных белых хлопьев. Тихо исчез, без единого слова, как и жизнь свою прожил. Ни следа от него не осталось — словно следом за старухой он на поиски в чащу отправился. Долго еще Марфа стояла, с места не двигаясь. Уж больно ярко светили звезды и больно хорош был серебряный месяц. Ветер поутих и принялся гулять по раздолью широкого поля, ласково играть с Марфиными волосами. Будто и не было ничего, ни накануне, ни сегодня. Дурной сон наконец отступил, вернув ясное небо и белую землю на свои места — все кругом вновь стало знакомым и славным. Была ли на свете мать ее да был ли когда-то на свете отчим? Марфе больше не было до этого дела — как не было дела ни до чего и ни до кого, кроме одного человека, что оставался в их далекой избе. Присвистнув, она взяла старую кобылу под уздцы. Та попыталась взбрыкнуть — холод от Марфиной руки в искусно расшитой золотом рукавице обжег лошадиную морду. В ответ Марфа лишь усмехнулась заиндевевшими губами и потянула за уздечку: — Ступай, пора нам домой из лесу вернуться.

***

Когда Настасья проснулась от страшного сна, в избушке никого не было. Стараясь не заплакать снова, она разожгла лучину и села ждать у оконца. Пропала куда-то матушка, будто сквозь землю провалился батюшка — и совсем тихо было во дворе. Быть может, думала Настасья, матушка вновь стала доброй и поспешила вернуть сестрицу? Мысли о Марфе кольнули в сердце и, обхватив себя за плечи руками, Настасья сжалась в комок. Спрятаться бы от всего белого света — и оказаться чудом там, где все еще хорошо. Где матушка не осерчала на нее совсем, где Марфу не отослали в лесную чащу. И не нужно Настасье самоцветов, не нужно соболиной шубы и дорогого платка… Вернуть бы все назад, вернуть бы Марфу на порог низенькой теплой избы. Худые плечи подрагивали от прорвавшегося плача, а Настасья хватала себя за голову и растирала по лицу слезы. Это все от ее дурости — склоки, лес и страшный холодный Морозко. Если бы только она умела не сердить матушку… Если бы только она умела не плакать и быть сильной. Как Марфа. И горячие слезы пуще прежнего прыснули из уставших покрасневших глаз. Стук в дверь напугал ее. Но Настасья резко поднялась со скамьи, взяла лучину и пошла навстречу неведомому гостю. «Нельзя бояться, — твердила она себе, — не сейчас и не теперь. Нужно просто идти вперед, и тогда все будет в порядке». Сильный ветер сам отпер дверь — а может, это была рука высокого темного человека, что вошел из морозной ночи в избу. Настасья замерла, стискивая в пальцах лучину. И вдруг подняла ее — словно факел, что должен был отогнать любую беду прочь. В желтом мигающем свете она увидела резкое бледное лицо. Оно было знакомо ей — и ровно настолько же стало чужим за минувшие часы разлуки. — Марфа! — радостный шепот озарил горенку, — ты воротилась домой, Марфушка! Какое на тебе расчудесное платье! И шуба, и кафтан, и сапоги — да ты вся звездами сияешь теперь, сестрица! Теперь ты веришь мне, правда ведь? Веришь, что я встречала Морозко? Он такой страшный, но такой добрый — и тебе ведь достались два сундука, правда? Будь я им, то и три тебе подарила бы, честное слово! Марфа без единого слова смотрела на сверкающие дорожки слез, что еще остались на щеках Настасьи. Она протянула руку, стянув с нее рукавицу — и холодные пальцы стерли влагу с мягкой кожи. Но Настасья не отпрянула от холода, не испугалась бледной длинной руки. Лишь ткнулась носом в Марфину ладонь — как кутенок, ищущий ласки. И стояли они так, пока дрожала маленькая лучина. И изба вновь наполнялась светом, как, может статься, было еще давным-давно. — Какие у тебя странные волосы, — опять заструился шепот, — словно грива косматая, право слово. Но не тревожься, Марфа, наверно, это от ветра они так разлохматились, хочешь, я гребнем обратно их причешу? Ох, а концы-то совсем седые, сестрица! Неужели так испугал тебя поначалу Морозко?.. И на лице твоем словно узоры морозные… Губы в инее все… Не беда, ты еще отогреешься. Марфа лишь склонила голову набок. В сердце ничего не кольнуло — а могло бы, до того острые слова сказала Настасья. Будто ножи, в нежный шелк облаченные — ведь не отогреется навечно замершее сердце, не обожжет промерзшее пламя. Но легко было теперь, отскакивали от ледышки в груди все слова и волнения, не задевая, не раня. Другая рука опустилась на золотые волосы — и погладила, мягко, студено. Холодной была Марфина ласка, но улыбка не покидала тонких Настасьиных губ. — А где же матушка с батюшкой? Разве они не с тобой воротились? Ничего не ответила Марфа. Только наклонилась едва — и в отсвете лучины разглядела Настасья пустые ледяные глаза. Не было больше в них ни искр, ни жизни — и оттого все ясно стало ей. Не вернется больше никто в избу сегодня. — Отчего, — всхлипнула она чуть слышно, — отчего, сестрица?.. Зачем… Почему ты?.. — Ради одного только я в темный лес отправилась, ради одного с самим Морозко с факелом в руке заговорила, ради одного самое живое и теплое в себе погубила. Теперь ты от любых бед под защитой, никто не обидит и не тронет тебя. Не от злобы своей, не от боли делаю я это все, — широкие ладони обхватили маленькие слабые плечи, — ради одной тебя я замерзла нынче в лесу. Но отныне нас оставят в покое. Горячей надеждой горели синие Настасьины глаза — и отражались огни в ледяных голубых глазах Марфы. Теплые руки вцепились в расшитый серебряной нитью кафтан, Настасья со всей силы прижалась к сестре. Обдавая ледяную глыбу своим негасимым теплом. Прощая за все минувшее — и благодаря за все грядущее. Медвежья шуба укрыла ее от белого света, щелкнули покрытые инеем пальцы. Посреди избы поднялась вьюга, закружилась кольцом вокруг сестер в одуревшей морозной пляске. — Все теперь будет хорошо, — прозвучал хриплый голос над головой Настасьи, — укрою я тебя от любого недоброго взгляда, спрячу от всех невзгод и страданий, чтобы знала ты только одно счастье. Пойдем со мной, доверься моему спокойному холоду, Настенька. — Доверься холоду… — чуть слышно шепнула она, — верю. Всегда тебе верила, Марфа.

Белые стены, спасите, храните нас, Без глаз, в которых соблазны, Без слов, в которых беда. Молчанье твое — заклинанье мое, Темнота. Моя больная сестра. Пока я жива, пока я жива… Они не войдут сюда.