.

паймон — древнее создание, которое изо всех сил дышит своей фальшивой юностью, будто никак не может надышаться. задыхается, когда кричит и ругается, когда смеётся так громко, будто ребёнок. паймон бы хотела быть ребёнком на самом деле — даже более безответственной, даже более глупой, более оберегаемой. но что-то в ней всё равно тянется опекать, делать голос мягче с детьми и теми, кто ковыряет в ней останки родительской нежности. паймон так юна и стара одновременно, что непонятно — неопытность ли то молодости или уже регресс. и аль-хайтам никогда не чувствует на себе её опекающего взгляда. с ним у паймон проступает одно лишь ребячество — ах ты невыносимый, невыносимый мальчишка! у него не было дворовых приятелей и в академии однокурсники ощущались скорее коллегами, если исключить всего один случай. а тут что-то такое глупое, совершенно детское — попытки поддеть, подразнить, дёрнуть. аль-хайтам улыбается, когда дразнится. и ещё держит лицо каменным, тянет паузу молчания, чтобы получить "ой, да иди ты" с эмоцией усталой хмурости от нежелания спорить дальше, но непринятия поражения. он пишет "паймон, кажется, интересовалась чтением" путешественнице, и письмо нарочно не личное, хотя адресат явно читается в строках, пускай упомянут будто бы к слову. аль-хайтам говорит "я не люблю шум и суету", а потом то и дело упоминает её в письмах. "это достаточно неравнодушно, аль-хайтам" думает путешественница, передавая письмо подразумеваемому адресату. и в ней что-то между тронутостью и раздражением, "парадокс паймон", как говорит путешественница со смешком. двойственность, сосуществование "едкой едкости" и "нежной нежности" в одном хрупком теле. — довольно высокий показатель агрессии для кого-то твоих размеров. ох, она бы взяла эту чёртову книжку и ударила его по голове, чтобы оттуда высыпалась его гордыня и занудность вместе с кучей всякого разного, что делает аль-хайтама аль-хайтамом. его улыбка её бесит. она не знает, что чаще всего он улыбается с ней. просто паймон забавная — в ней много гонора, но и лопается он легко, как воздушный шарик. в ней много... всякого — особенно для кого-то её размеров. аль-хайтам протягивает ей книгу и в этом жесте нет злорадства с издёвкой, которые она в нём видит излишне часто. ему нравится её поддразнить, но издеваться над ней никогда не было его целью. лишь правда — желания из самых глубин его сердца, как, например, просьба убавить громкость её голоса, когда он рядом. — уж извини, что я — это всё то, что ты ненавидишь. глупость, шум, яркий свет. это задевает. — только не плачь. и он говорит искренне, потому что правда не хочет, чтобы она плакала — высокий голос немного подрагивает, будто лёд трещит, облитый кипятком. паймон хмурится сильнее, белое лицо чуть багровеет, кулаки сжимаются. она не смотрит в глаза, не поднимает голову. — и не собиралась! и всё равно плачет, не успев отвернуться до первой слезы. причина, на самом деле, не только в нём, но ему неизвестно, что он — лишь последняя капля. и для него нет проблемы в том, чтобы отделить чужие эмоции от своих, чтобы отгородиться от чувств, которые не имеют с его ничего общего. но, вообще-то, он хотел, чтобы она почитала выбранную им для неё книгу. это был жест симпатии, а не издёвка. это задевает. она потом смотрит из-за плеча, сразу отворачиваясь. избегает диалогов, где снова точно будет единственной дурой. очевидно, обижается, прячась, даже не преследуемая. — не считаешь ли, что люди избегают слов, боясь оказаться более уязвимыми от честности в своих ответах и вопросах, не зная так ли искренна с ними вторая сторона? — властительница кусанали поливает цветы в кабинете, трогая кое-где пожелтевшие листья, и под её пальцами они снова возвращают себе насыщенный зелёный цвет, — слова острее ножа, и я могу понять этот людской страх. и всё же, что думаешь ты, мой великий мудрец? — временный великий мудрец. властительница кусанали смеётся, не оборачиваясь. её, кажется, его манера говорить скорее забавляет, чем обижает. — твоему языку позавидует любой молодой клинок — он чище и острее, чем едва отшлифованное лезвие. — сочту за комплимент. — он и был, мой дорогой временный великий мудрец. твоя честность — завидное качество. но и невысказанные слова ранят так же, как ложь. люди не могут забраться к другим в голову, и на то им дан язык. — госпожа. — да? — вы залезли ко мне в голову? богиня поднимает к его лицу глаза, ничуть не оскорблённая, лишь улыбается нежно, почти по-родительски, роняет смешок в кулак. — мне поступила жалоба с прошением о том, чтобы я тебя уволила, потому что ты "никакой не мудрец, а самый настоящий болван". она ей на него пожаловалась. ну что за ребячество. аль-хайтам никогда не чувствует на себе её опекающего взгляда. только смотрит со стороны, как она достаёт детям воздушный змей, застрявший высоко-высоко в ветвях, до которых и взрослым с лестницей не добраться. — а теперь бегом мыть ладошки и мазать мазью, а то зараза всякая к ранкам прицепится! — ставит руки в бока, как старшая сестра, смотрит сверху вниз, хотя ростом им вровень. — хорошо, сестрица, спасибо большое! беспокойная хмурость сменяется улыбкой гордой, но мягкой. то ласковое выражение, с которым она никогда на него не смотрит. ведь стоит ей увидеть его лицо и она сразу теряет хорошее настроение. не столь часто, как то ему кажется, но в последнее время — почти всегда. и, может, тогда ей не стоит смотреть ему в лицо и слышать его голос. по крайней мере сегодня. — сестрица, тебе просили передать! в хрупких ладонях оказывается свежесрезанная падисара. — стой, подожди! а кто?.. — секрет! — девочка закрывает рот ладошками и весело жмурится. белые щёки розовеют, удивлённые глаза рассматривают цветок, а тонкие пальцы осторожно трогают лепестки. паймон улыбается, хихикая в рукав. и это вновь то выражение, с которым она никогда на него не смотрит.