Часть 1

      Уходя зимой в лес, охотники молились всем светлым богам — не попался бы на пути злой дух в обличье огромного медведя с длинной шеей, пастью, полной кривых зазубренных клыков, с когтями как серпы и белёсой шерстью. Нааваль же искал встречи. ***       Долго не могли Ланти и жена его Пехра стать отцом и матерью. Когда же супругам минуло больше тридцати зим, Пехра затяжелела.       — Двоих родишь, — сказала древняя деревенская знахарка.       Пехра улыбнулась Ланти и сказала:       — Видишь? Не было счастья столько лет, и вот — сразу два пришло.       Ланти улыбнулся Пехре и сказал:       — Дай боги, чтобы наши дети были счастливыми.       Муж и жена ушли от знахарки, держась за руки, с любовью глядя друг на друга.       В положенный срок Пехра родила двоих детей: сына и дочку.       Сына назвали Наавалем, а дочь Ларигги. Были они золотоволосые и зеленоглазые, улыбчивые, добрые, очень красивые. Вся деревня теперь завидовала удаче Ланти и Пехры, все будущие родители желали, чтобы их дети походили на Нааваля и Ларигги.       Брат и сестра редко расставались, любя друг друга больше жизни. Сколько они ссорились? По пальцам одной руки можно посчитать.       Нааваль рос ловким, храбрым и крепким юношей. Ланти и Пехра радовались, глядя на него: будет кому их оберегать и кормить, когда они состарятся.       Чем старше становилась Ларигги, тем красивее становилась. Юноши из соседних деревень просили её руки, часто дрались ради одной только её улыбки. А улыбалась девица часто, и зубы у неё были загляденье: ни дать ни взять жемчужины. В волосах её, говорили с восхищением, играют солнечные лучи. На губах её, думали юноши, малиновый сок       Однако не торопилась Ларигги становится женой какого-нибудь молодого охотника, пусть даже на его шее красовалось ожерелье из медвежьих когтей. Она любила бродить в лесах и полях, купаться в реках и озёрах, забредать в холмы. Поговаривали, что там она обещается с маленькими добрыми духами, а те дают ей снадобья, чтобы её красота сверкала, подобно солнцу.       Нааваль беспокоился за сестру:       — Больно далеко ты уходишь, милая. Как бы чего не случилось.       Тогда Ларигги брала Нааваля за руку и отвечала:       — Наши боги меня берегут, братец мой дорогой.       Нааваль творил священные знаки.       — Пусть будет так. ***       Мальчик по имени Занко припозднился в лесу. Он шёл на лыжах, думая только о том, как бы избежать родительского гнева.       Стоял трескучий мороз. Небо казалось зелёным, перемигивались на нём золотые и красные звёзды. Из леса наползал густой туман, широкими языками лизал ноги мальчика. Ни шороха, ни птичьего крика — будто вымерли все лесные обитатели.       — Ух, жутко… — причитал Занко. — Ух, холодно…       Скрипели лыжи, скрипели деревья под порывами морозного ветра. Поэтому Занко не услышал хриплый звериный рёв. А если бы услышал, то несомненно подумал бы, что это окуппа бродит в лесу. Это при том, что о беспощадном духе в его деревне не слышали множество зим.       Мальчика, однако, снедал непонятный страх, и чтобы прогнать боязнь, Занко затянул песню.       Настороженно молчал лес, мигали звёзды.       Негромкое ворчание, скрип снега под чьими-то огромными то ли ногами, то ли лапами — и лица мальчика будто коснулись ледяные пальцы.       Занко оборвал песню, остановился.       Впереди сверкнули алые глаза… ***       К Ланти и Пехре прибежала взволнованная соседка и спросила прямо с порога:       — Не к вам ли завернул наш непутёвый сын?       — Не к нам, — ответил Ланти.       Несчастная мать охнула и стала белее полотна.       На лавках заворочались Нааваль и Ларигги. Пехра взглянула на них, и на глаза тут же навернулись слёзы.       Брату и сестре исполнилось по восемнадцать зим, но для неё они всё ещё были детьми. Маленькими несмышлёнышами, которым она рассказывала сказки.       Нааваль будто что-то почувствовал и проснулся.       — Что такое? — спросил он, протирая глаза.       — Наш сын потерялся! — вскричала соседка.       Пехра, знавшая своего храброго сына, подлетела к нему:       — Не ходи! Пусть Занко ищут мужчины постарше.       Нааваль уже встал с лавки. Положил ладони матери на плечи и ласково сказал:       — Не могу не пойти его искать. Я учил Занко и на лыжах бегать, и ловушки зверю ставить, и рыбу удить: он мне как младший брат.       Ларигги тоже проснулась, но вида не подала. Её задело за живое: она сама была сильна и смела, а Занко, который и ей нравился, видите ли, одни мужчины пойдут искать. Нет уж, решила девушка. Она тоже не лыком шита — отправится с ними.       Жители деревни не стали дожидаться утра. Мужчины и юноши, в том числе Нааваль, пошли искать Занко. И с ними, переодевшись в мужское, увязалась Ларигги.       Но брат столь сильно любил сестру, что узнал её:       — Вернись назад… — шепнул он ей. — Опасно. Трудно.       — Нет… — воспротивилась сестра. — Не прогонишь. И тайну мою не выдашь — иначе какой ты мне брат?       Нааваль в сердцах едва ли не плюнул. Но что делать? Ведь правда: нельзя выдать сестру! Как она после будет ему доверять?       Но сколько ни искали, не нашли даже следов мальчика — вьюга их замела. Пришлось мужчинам и Ларигги вернуться ни с чем.       Утром Ларигги никак не просыпалась. Мать подошла к ней, дотронулась до лба и вскрикнула: дочь сжигала лихорадка.       Увидев сестру больной, Нааваль сел рядом с ней, взял за руку.       — Зачем же ты пошла в такой мороз?..       Его голос привёл Ларигги в чувство:       — Я выживу, братец дорогой, — сказала девушка. — Не бойся за меня.       И улыбнулась пылающими губами.       Девушка болела день, два, три — ни капельки не легче.       Родители и Нааваль не находили себе места: красавица Ларигги угасала — уже не могла голову оторвать от подушки. Мать плакала без конца: страшилась за сына, а, оказывается, предстояло потерять дочь.       Когда о том прослышали юноши из соседних деревень, то потянулись к дому Ланти и Пехры.       Лишь один из них думал не о гибнущей девушке.       Он пришёл к старейшине и сказал:       — Я утром бродил по лесу и видел издали дивного зверя. Вроде медведь — да не то. И медведи зимой спят.       Спят-то спят, сказал старейшина, однако, встают ведь шатуны. Всё же он созвал стариков и старух селения, обратился к ним: так вот и так, увидел юноша из соседней деревни странного зверя, на медведя похожего.       Вперёд вышел старый престарый дед (зим сто ему было) и прошамкал:       — Это окуппа.       Старейшина чуть с крыльца не упал.       — Думай, что говоришь! Пугаешь только людей.       Дед стукнул клюкой:       — Говорю: это окуппа! Злой дух моего брата разодрал семьдесят зим назад. Ты молодой ещё, хоть и старейшина, нашего леса как следует не знаешь.       Старейшина на такие слова обиделся.       Перебранка стариков дошла до молодых. Услышал роковое слово «окуппа» Нааваль.       «Вот из-за кого», — смекнул юноша, — «Занко не вернулся домой».       Ночью Ларигге стало хуже. Жар усилился; девушка кричала и плакала, рвалась из рук родителей и брата.       Наавалю хотелось плакать, хоть он давно считал себя мужчиной.       Как близки они были с сестрой! Корку хлеба, забавы ради со стола утянутую, и ту пополам ели. Смотрел Нааваль на Лариггу — видел себя; смотрела Ларигга на Нааваля — видела себя. Они почти не ссорились.       За какие грехи светлые боги от них отвернулись?       Так думал Нааваль, смотря на больную сестру.       Вдруг его как подбросило — он услышал в своей голове вкрадчивый, чуть рычащий голос:       — Сходи, смелый юноша, в лес. Я помогу тебе. Я знаю волшебный цветок — его корни лечат всякую болезнь. Только ими можно спасти твою любимую сестру.       Нааваль заскрипел зубами и ответил так же мысленно:       — Это ты, окуппа, дрянь, мне морочишь голову? От тебя людям только погибель. Всё обман: ты не можешь желать человеку спасения!       — Я сытый, юноша. Я обглодал косточки Занко, разбил их, смолол в пыль. Потом вывалялся в этой пыли — обновил свою старую шкуру. И почувствовал небывалую скуку. Голод я утолил, а вот позабавиться охота. Дай, думаю, хоть раз за свою бессмертную жизнь сделаю хорошее дело. Знаю — ты любил Занко, как младшего брата. Я отнял его у тебя. Зато могу спасти сестру. Приходи в лес с жертвой. К примеру, десяток куриц в мешок запихни — чтобы я поел, когда снова оголодаю. Куриц съем, а людей долго не буду преследовать.       Пехра поёжилась.       — Больно холодно в избе…       Муж обнял её за плечи:       — И правда, жена. Будто стены не держат тепло.       А Нааваль пустым взглядом смотрел в слюдяное окно. ***       Утром Нааваль в пояс поклонился отцу и матери. Да в первый раз им солгал:       — Хочу сходить за снадобьем для сестры. В роду Клёста лекари и лекарки, говорят, опытнее наших. Поклонюсь им, как вам сейчас, попрошу прийти на помощь Ларигги.       Даже Ланти было страшно отпускать сына столь далеко, что уж говорить о матери? Материнское сердце всегда беду учует. Вот и сейчас. Пехра заплакала.       — Занко пропал. Старые люди об окуппе говорят. А ты хочешь из дому вон? Я боюсь, сынок. Нааваль поцеловал мать в лоб и ничего не ответил.       Ему было тяжко лгать родителям и заставлять мать томиться от страха, но что поделать? Ларигги умирала, вторая половина его души — он после неё тоже в землю ляжет. Пойдёт он в лес, к окуппе, или же дома останется, дожидаться смерти сестры — одним дело кончится.       Над деревней ликовало солнце, в лесу было сумрачно. Туман по-прежнему стелился меж деревьев; надсадно выл морозный ветер. Одетый тепло, Нааваль кутался ещё в большой шерстяной платок, который ему дала мать, и всё равно зябнул так, что зуб на зуб не попадал. За спиной его мотался мешок, по низу запачканный подсыхающей кровью.       Тяжко было у юноши на сердце. Прожил он всего восемнадцать зим. Жить бы да жить дальше, но объявился в лесу окуппа. Сестра сунулась в дело, оказавшееся ей не по силам — и лежит при смерти. Старики говорят: одна беда пришла — жди вторую. Правы старики…       А назад дороги нет.       Преодолевая печаль и страх, Нааваль шёл дальше. Иногда он оборачивался, чтобы посмотреть на свои следы: не замёл ли их ветер. От следов мысли юноши переходили к окуппе: всё чудился Наавалю чей-то недобрый взгляд — то в спину, то в лицо.       Нааваль собрал всё своё мужество и крикнул:       — Где ты, окуппа?! Я пришёл и куриц принёс! Выполняй же своё обещание!       Вмиг всё затихло: улёгся ветер, смолкли редкие птицы, перестали скрипеть деревья. Нааваль слышал лишь своё прерывистое дыхание да биение сердца.       Лишь туман обволакивал ноги, ластился, будто собака. Но не верил юноша в доброту тумана.       Нааваля погладили по лицу холодные, липкие пальцы. Юноша ощутил на щеке горячее, зловонное дыхание. Тогда впереди заалели глаза, и нечто тёмное скользнуло меж деревьев.       — Хвалю тебя за храбрость, юноша, — полился в мысли знакомый вкрадчивый голос. — Чую кровь в твоём мешке. Да, выполнил ты своё обещание, ну и я в долгу не останусь. Однако же… Пришёл ты в лес. В мои владения. А вид мой снести сможешь? Много-много лет я не показывался людям. Кто меня видел — от страха каменел. Юнцы становились седыми, старики замертво падали. Ну а ты, Нааваль, готов на меня посмотреть?       Кровь стыла от страха, но Нааваль ответил:       — Готов.       Послышался издевательский хохот. Вновь поднялся ветер. Закричали в страхе вороны, взмыли в воздух. Рычание, шипение, стоны, завывания неслись со всех сторон.       Нааваль закрыл уши руками, скривился и повалился в снег.       Огромная туша проломила замёрзшие кусты и встала напротив юноши, громко сопя и источая неописуемый смрад.       Юноша поднял голову и встретился взглядом с окуппой.       Окуппа стоял, покачиваясь из стороны в сторону, водил туда-сюда длинной шеей. Кривые клыки не помещались в пасть, длинные когти рыхлили снег. Покрывала окуппу белесая шерсть, будто бы чем припорошённая. Вспомнил Нааваль — чем, и потемнело у него в глазах.       Злой дух пил человеческий страх, тихо порыкивая, шевеля мокрым чёрным носом.       — Всё же ты испугался меня, Нааваль. И правильно: для того я и живу на свете, чтобы люди не забывали о страхе. Ем я страх, ем — вкуснее только ваша плоть. Но сейчас я куриного мяса хочу, вон как пахнет. А ну-ка, раскрывай мешок, подавай дары.       Нааваль выпрямился. Не всё ли равно, когда умирать?.. Сбросил он страх со своей души, как материнский платок со своих плеч, и говорит:       — Такой есть дар у меня для тебя, окуппа, какой бы ты надолго запомнил, случись тебе его пережить!       С быстротой молнии достал юноша из мешка топор, что поверх двух убитых куриц лежал, размахнулся и опустил на голову чудовища!       Окуппа было взревел, да развалилась его голова на две части, полился на снег чёрный, злом пропитанный мозг. Зашатался медведь, лапы его подломились…       Тяжело дыша, стоял над ним Нааваль, не выпуская топора из рук.       — Ты лишь губить можешь, — повторил юноша свои слова. — Не под силу тебе человека спасти…       Чудовище лежало неподвижно. Пар шёл от его белёсой шерсти.       Тут спустился с дерева одинокий ворон. Скосил на юношу чёрный, блестящий глаз. Да как каркнет. ***       Нааваль вернулся в родную избу почти ночью.       Отец встретил его объятиями, мать слезами.       Видят оба: сын бледен, на лбу пот блестит, в глазах ни мысли, ни чувства.       — Что с тобой? Не дали лекари и лекарки из рода Клёста своих снадобий? Не захотели прийти?       Нааваль криво улыбнулся.       — Не придут они. Но лекарство для Ларигги дали.       И достаёт из мешка пучок кореньев.       — Надо их кипящей водой залить и до утра оставить. А утром напоить девушку отваром — она мигом поправляться начнёт.       Пехра смахнула слёзы со щёк, Ланти гордо улыбнулся.       — Молодец, сын, — сказал он. — И лекарство добыл, и живым-здоровым вернулся. Ложись отдыхать.       Нааваль пожал плечами и удалился на свою лавку, даже взглядом не удостоив больную сестру.       Пехра и Ланти переглянулись.       — Что-то с ним не так, — прошептала мать.       Отец махнул рукой:       — Он устал сильно. Поутру проснётся, будет прежним.       Спали Пехра и Ланти крепко, посему не проснулись, когда их сын встал за полночь.       Долго стоял он у окна, и в его безжизненных глазах горели алые звёзды.       Потом юноша вернулся за мешком, до сих пор лежавшим у двери, достал топор, с лезвия которого так и не вытер кровь окуппы и его же чёрный мозг. Но затряслись руки, и топор упал.       Отец и мать и тогда не проснулись. Зато застонала Ларигги.       — Брат… — пролепетала она. — Умираю… Дурно мне…       Нааваль подошёл к сестре, опустился перед ней на колени. Ларигги потянулась к нему, думая сквозь бред, что он хочет её обнять. Но юноша отвёл слабые руки сестры, ухватил за косу и повернул голову на бок, обнажив тонкую белую шею, на которой билась жилка. Нааваль припал к этой жилке губами, будто в сердце его загорелись чувства вовсе не братские, но не целовать стал, а впился зубами, кривыми, длинными, острыми… Ларигги не успела закричать.       Когда перестало дёргаться её юное тело, Нааваль встал и пошёл к родителям.       Они спали, нежно обнявшись, но ничего не дрогнуло в душе их сына. Нааваль посмотрел на топор. Топор поднялся в воздух и во мгновение ока очутился у юноши в руках.       Размахнулся Нааваль, и безумие вспыхнуло в его глазах.       Утром Нааваль проснулся с больной головой и сильно удивился тому, что на полу спит. Глянул — у его руки лежит топор окровавленный.       — Мать? — позвал юноша. — Отец? Сестра?       Угрюмым молчанием ответила ему изба.       Нааваль поднялся и увидел: лежат его родители и сестра, мёртвые, в кучу у входной двери сваленные, и зияют в их телах страшные раны. Тогда почувствовал юноша, что его губы и подбородок что-то стягивает. Ничему вокруг не веря, Нааваль провёл пальцами по губам. Смотрит — а на них красная человеческая кровь.       Всю деревню разбудил его полный отчаяния и ужаса вопль.       Много позже, осматривая избу, нашли люди горшок с водой. Заглянули в него — а там клубок червей. Вот во что превратились корни, принесённые Наавалем. ***       Пришла весна, и тогда звери растащили плоть с медвежьих костей. Зажурчали меж рёбер ручьи, проклюнулась у позвонков трава. Поселилась в черепе оскаленном мышь, сплели паутину в глазницах пауки. А ближе к лету скрыла скелет буйная поросль шиповника.       Перевалило лето через горку, и созрела в лесу малина. Повадился в малинник медведь молодой. Лакомка — ест ягоды, не зная меры, урчит от удовольствия, облизывается.       Скачет по толстой дубовой ветви ворон, смотрит на медведя сверху вниз, и в круглых бусинках глаз алыми звёздами светится древний, холодный, жестокий ум.       Скоро слабый умишко зверя сдастся, и будет у духа новое обиталище.