вороны

Он убьёт тебя. Обязательно убьёт. Сейко совершает решающий ход на красном монахе и тяжело поднимается из-за стола. Слова соратницы продолжают эхом разноситься по скалам стен вечерней комнаты. Стратег подходит к зашторенному окну и, приподнимая завесу, открывает форточку, впуская тëплые порывы грядущей весны. Над небом—и над метафорическим, и над настоящим—кружат чëрные вороны, предупреждающие, что выбранная ею дорога—не ошибка. — Я знаю. — она оборачивается на проигравшую, полная решимости. — Но и меня не зря с юношества растили, как куноити. — Твоë "юношество куноити" закончилось, не успев начаться. — Я умею владеть кинжалом. — Нагацуки, — это имя, дарованное ею наставницей, при произношении звучало странным, чем-то с детства ностальгическим, но не родным исконным прозвищем. Гораздо больше Сейко нравилось, когда названная мать и упоминаемый в кругах "борцов за справедливость" Таймуфуро сзывали еë "малышкой Цуки". — твоë безрассудство может слишком дорого нам обойтись. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю, что ты предала Кагаякуяэ, потому что перестала понимать их цели и никогда не любила ход работы, которому должна была следовать. Этого достаточно. — Не только поэтому. — И ты до сих пор считаешь, что твой Таймуфуро не затеял тебя прибить? Неделю назад ты рассказывала мне, что до вступления в ваши ряды он работал на дайме самураем! — Не мой он. Мы просто были соседями по комнате. — она возвращается к столу и собирает набор камисадо, осведомляя об уходе. Разноцветные фигурки сыплются по ячейкам и от небрежного расположения не дают лечь сверху картонной доске. Под весом ладони они уплотняются, поддаваясь деревянной коробке, и её удаётся беспроблемно закрыть. Сейко откладывает её в сторону и готовится к вылазке, открыто показывая, что разговор продолжать не хочет. Хочет быть подальше от всех. Где солнце роднее и жизненные краски, ранее превращающие даже приглянувшиеся места в однотонный чёрный холст, плещутся дождём глицинии и лепестками нетронутого флокса. Именно так в найденных стратегом заметках (всё же от неё ничего не утаишь) о каждом из ближайших напарников он описал её цвет волос. А она эту поэтику превратила в стрелы. Не одной же Цуки слышать жаргонные подколы. На поле она идёт, не проигрывая сценарии смерти, и ощущает себя чем-то между статусом казнённого и экзекутора. Небо от ветренья и собирающейся пасмурности темнеет и поднимает вихрь, заключая холодный луг в кольцо воронки, крышуемой стаей контрастно-чёрных воронов. Один из лавирует средь облаков и пикирует прямо на протянутую девушкой руку, оставляя на поверхности мелкие царапины. Приглядываясь, внимание приковывает количество лап. Может, он... — Ятагарасу? — Таймуфуро предполагает о происхождении птицы странного вида мутации за неё. — Говорят, что её три лапы обозначают природу, людей и небосвод. — Ты мне рассказывала об этом. — Да, два месяца назад... — он ухмыляется как прежде, но без злорадной, свойственной ранее ехидности и слегка обнажённых клыков. — Ты же не позвал меня просто, чтобы скоротать время, как заявлял в письме? — Ты догадливая, Цуки. — парень из пояса вынимает две пары саи (колющее оружие, похожее на стилет) и лезвиями вверх зажимает рукоять, однако, не двигается с места, нарочито роняя в сторону, разжав кулаки. — Но не в этот раз. — она кивает, бросая саркастичное "hai", (да, хорошо) и скрещивает руки на груди. — У всех наёмников привычка так "ненавязчиво" показывать свои способности владения оружием? — Таймуфуро неловко посмеивается, теперь улыбаясь мягко и без той театральной эмоциональности, которую ещё прошлая Сейко всей душою ненавидела, и глаза отводит куча-то в сгущающиеся облака. Придать всё огню, наплевав на реакцию сторонников, только чтобы совершить желаемое—их общее кредо. Их общая точка соприкосновения. — По тебе Ричи тоскует. Да и я тоже. — А я думала, комната без моих ночных рабочих дел—мечта твоего чуткого сна. — Знаешь, даже ему больше нравилось, когда ты была рядом. Все эти наши дискуссии и твои частые упрёки в мою сторону вошли в привычку. — Ещё бы! — она падает на траву, поджимая к себе колени, и за непродолжительным разговором с бывшим соседом по комнате, а по совместительству почти самым дорогим их тех, кого на работу в преступности вынудили трудные обстоятельства не замечает, как на душе становится легко самой. — Мне мама в детстве рассказывала, что появление воронов каждый трактует по-разному. Кто-то думает, что они—воплощение самой темноты, а кто-то уверен, что символ света. — И какое значение больше близко тебе? — иными словами, "какой ты видишь нашу встречу?". Цуки понимает это безо всяких предпосылок по косящимся в сторону тёплого юга птиц. Та, что ранее приметила низенькую хмурую девушку, вновь спустилась к земле и повторила действия в начале её прихода. Ещё пару секунд она разглядывала грубые, местами оборванные перья, пока трёхногая ворона не вспорхнула, обнажая распушившиеся в полёте крылья. Попрощалась. Благословила. — Сейчас—свет.