.

Михаил улыбается грустно и понимающе, и Гавриилу отчаянно хочется ненавидеть трёклятые правила о том, что Баланс нужно хранить почти что любой ценой, и себя заодно, потому что эти самые правила для него превыше какого-то братства. Которое, не смотря на все клятвы, и без того умудрилось распасться, отравленное ядом гордыни предательства, пустившего свои корни значительно дальше… если бы всё замерло на том самом моменте, что Безымянный на своём адском троне надёжно скован цепями и забыт, потерян до Судного Часа, то, пожалуй, не было бы так… слишком больно. Но нет, как на Небесах, так и в Аду, как в Аду, так и на Небесах: вечное отражение-искажение, что одновременно и параллелит прямые, и пересекает их же где-то там в бесконечности, что вот-вот грозит достичь точки ненавистности и всё же не сможет её перейти. Михаила ждёт такая же участь, только сидеть любленный брат будет на троне небесном, не имея возможности встать и/или кого-то позвать, последнее потому, что про него также забудут, никому нельзя его навещать. До тех пор, пока не настанет день Судного Часа, когда Михаил должен сразить Безымянного. Гавриил молча глотает слёзы, ещё где-то на их подходе — эмоции ангелам не положены, да и брату названному (ни одному, ни второму) он ничем не поможет больше. Их братство умудрилось распасться под чужой, незыблемой Волей, в которой, увы и ах, никому нельзя сомневаться. Михаил улыбается грустно и понимающе, словно готов быть цепью одной скованным с Проклятым. Гавриилу тошно от себя самого и от всех. [Кроме тех, кого сам когда-то назвал своими братьями]