Глава 2 (6)

Глава 2 «Восстанем ж наконец!» 6

      Прошло две недели, и, по словам Иосифа Яффе, он уже окончательно стал своим в клубе для молодых писателей. Йозеф заметил в арендаторе перемену: исчезла та чопорность и педантичность, однако ныть по поводу бритв на одной полке поэт не перестал, зато делал это через раз. Времени на такие мелочи теперь уходило меньше: с понедельника по пятницу учеба допоздна, а по выходным — клуб. Репутацию поэт заработал хорошую; с Ульрихом он общался даже если и не так дружелюбно, как при первой встрече, то хотя бы без неприязни. Друзей особо не прибавилось, Иосиф общался с другими творческими личностями просто и непринужденно, без привязанности. Вот только не все гладко: на третьей неделе произошла стычка с одним человеком.       Как-то раз Иосиф вернулся на полчаса позже обычного. Йозеф сидел на этот раз не один, а возле бородатого мужчины, который толще и старше его в два-три раза, одетого в клетчатую рубашку и комбинезон сверху. Собеседник постоянно улыбался, обнажая выбитый сбоку зуб. Приятели обнимались, икали и пили пиво; на полу лежало пять пустых бутылок. При виде арендатора Йозеф улыбнулся и поманил его пальцем.       — Эй, иди сюда! Давай выпей с нами. Знакомься, Фундук.       — Здоров-с, князь! — со свистом прогремел гость и сам же расхохотался; его смех напоминал камнепад.       Иосиф нахмурился и потоптался на месте. Он не без отвращения смотрел на ковер, весь в свежих пятнах от пива, и вдыхал характерный запах.       — Здравствуйте. Нет, я пошел в свою комнату.       — Э, погоди. — Йозеф поставил бутылку и подошел к нему, приобнял за плечи. — А чего ты такой печальный?       Иосиф махнул рукой.       — Да так, неважно.       — Признавайся. Мы с Фундуком их быстренько…       Йозеф показал кулак, друг закивал.       Поэт понял: от них так просто не избавишься, так что вздохнул и уселся на диван.       — Впервые в жизни меня обвинили во лжи — это самое скверное оскорбление для любого писателя!       — В какой лжи? — сказал Йозеф.       — В обычной. Я прочитал стихотворение о рабочих, а одна особа назвала его лживым и слишком вычурным.       — Соизвольте-с прочитать-с, — сказал Фундук.       — Ну ладно. Он называется «Обращение к капиталистам». Слушайте:

Рабочий класс не любит вас, Рабочий класс не должен вас Кормить. Мы работаем на вас, А вы нам: «За НРП!» Но я скажу лишь так: Нужны мы вам, а не НРП. Вы — властелин богатства, А мы — его рабы. Но мы хотим от государства Поддержки, помощи и любви. Знаю, конец не за горами, Возложит он на вас венец, И придет всему конец: Гнету, смраду, голоду. Восстанем ж наконец!

      В наступившей тишине Фундук встал и так громко захлопал в ладоши, что позади него затрясся шкаф.       — Браво! Браво! Всеми руками-ногами «за», есть такая проблема-с.       — А в чем здесь смазливость? — сказал Йозеф. — Ну да, строчку про «поддержку, помощь и любовь» со стороны НРП я бы убрал, но в чем проблема-то? Как есть, голая правда жизни.       — Увы, нет, — сказал Иосиф и вздохнул. — Тут просто у нас одна есть дама, зовут ее Джута. Она вообще, похоже, не любит меня.       — Господи, да плюнь на эту сучку!       — Я бы плюнул, если бы она не была главным редактором клубной газеты «Известия». По сути... по иерархии она второй человек по старшинству после Ульриха, его правая рука, и достаточно много людей, кто к ее мнению прислушивается.       — И чего, у них своего мнения вообще нет?       — Даже если есть, многие из газеты боятся его высказывать, не хотят с ней связываться.       — Так и плюнь на это.       — Но я хочу попасть в редакцию. Мне интересно, хочется тоже быть как можно ближе к клубу.       — А я считаю-с, — сказал Фундук, — это потому, что она опасается, — ИК! — как бы ты чего такого не написал-с. Сразу после выпуска в массы все закроют-с.       — Нет, клуб пишет исключительно для себя, и наши газеты, как правило, не покидают его стен. Я читал пару выпусков, которые Министерство пропаганды и цензуры просто не пропустило бы. А насчет Джуты — я и не думал, что она такая категоричная.       — Почему она на тебя так-с?       — Потому что я не просто так рассказывал ей стихотворение; оно должно было стать моей «визитной карточкой» в редакцию. А Джута просто разгромила меня!       — Значит, ты ей нравишься-с.       — Если бы так... Это еще ладно, она меня лжецом представила. Говорит: «Мол, не пахал и теперь что-то вякаешь про работу! Иди лучше и сам поработай, я-то вот в пекарне третий месяц уже работаю по восемь часов, сама знаю, что такое труд». Я же не оставил ее слова просто так и пообещал, что устроюсь.       Фундук неожиданно вскочил и всплеснул руками.       — Надо же-с: три месяца в пекарне — только подумать-с! А я-то, я уже двенадцать лет-с как на гробу своем несу, разгружаю товары на фабрике-с. И ничего, терплю-с!       Он с грохотом плюхнулся в кресло, несколько книг с полок упали, и Иосиф даже вздрогнул от столь внезапной вспышки, уставился на Йозефа. Тот улыбнулся, положил руку ему на плечо и сказал:       — Не сердись, просто сегодня у нас тоже был трудный день.       — Вы что, работали?       — Да, решили взять подработку на сегодня, чтобы заработать пару лишних монет. Там сейчас такие страсти происходят! Короче, вот, послушай.       И он рассказал. Уже давно на их фабрике по производству мебели ходили слухи о том, что начальство собирается увеличить продолжительность смены с восьми до десяти часов в день. Сначала их не воспринимали всерьез, это были просто грязные сплетни, на которые мало кто обращал внимания. Но неделю назад начальство, а именно директор Даммер, подкрепил слухи, пожаловавшись на то, что рабочие не всегда успевают выполнить ежедневную норму, а поставки в магазины не могут ждать. Тогда один из этаких «грязных сплетников» напрямую, при всех задал вопрос: «Так что же вы будете делать? Неужели увеличите нам рабочий день или сократите обеденный перерыв? Черт возьми, мы же работаем до седьмого пота!» (Тем более точных указаний в законе относительно трудового дня нет: только не более двенадцати часов для любого графика работы, не считая суточных смен). Все в полном молчании повернулись к Даммеру, тот лишь пожал плечами и сказал: «Поживем — увидим». Послышалось недовольство, претензии и возмущенные возгласы, однако директор молча удалился, и на этой неприятной ноте лекция закончилась.       Бунта никакого не последовало, однако сплетни стали все навязчивее и грязнее: обещают то обеденный час урезать, то сделать суточную смену без перерыва на сон, то вообще пойдет сокращение недовольных работников. Вчера — то есть в пятницу — директор развеял все сомнения и сообщил о сокращении обеденного перерыва с шестидесяти до тридцати минут. Йозеф и Фундук не участвовали в дальнейших событиях, но вскоре стали невольными свидетелями того, как небольшая банда из их же смены направилась в кабинет Даммера. Тот подготовился, выставил всю охрану, которая пропустила только самого тихого человека. Он от лица всех рабочих, всего пролетариата и Интернационала направился к директору, а вернулся печальный и с новостью: «Он говорит: еще одна выходка — и всерьез задумается о продлении рабочего дня». Воинский дух испарился, бунтари ушли, а Йозеф с Фундуком решили пока не вмешиваться. Ну и черт с ним, решил Ренау, велика ли потеря? Но Фундук считал иначе и загорелся идеей забастовки; сказал, что завтра специально выйдет на подработку. Он оставался тверд в своем намерении, сколько бы Йозеф ни призывал его к голосу разума. «И чего мы добьемся? Все равно отдохнем только в гробу». — «Всегда есть шанс на лучшее-с».       Короче, Фундук взял подработку, а Йозеф не хотел это пропустить и надеялся все же вразумить друга.       Итак, сегодня они вышли на работу. До рабочих из другой смены уже долетели последние известия, они также возмущались, ходили к директору — как раз под предводительством Фундука. Все закончилось не очень хорошо: он разгорячился и едва не сломал руку одному из охранников. Даммер вызвал полицию, Фундука арестовали и приговорили к пятнадцати суткам исправительных работ, пригрозили штрафом. Завтра ему надо прийти в участок — и некому больше восстания поднимать!       Иосиф слушал всю историю молча, вникая в каждое слово, а между тем в голове созрел план: пойти работать на фабрику, поучаствовать в забастовке и написать стихотворение, да такое, чтоб оно встало у Джуты поперек ее глотки!       Под конец рассказа у Йозефа слипались глаза, а Фундук давно храпел в кресле. Иосиф отправился в комнату, но еще долго смотрел в потолок, обдумывая свой хитрый план.