Часть 1

      Холодно, необычайно промозглый Новый Год грядет в этот раз. Снежные хлопья подхвачены ветром вместо лепестков сливы, кружатся, устилают дорогу, укрывают плащом скорбно склоненные к земле ветви ив. Пощипывает щеки и пальцы, колет кончик носа — будто трешься о грубую ткань или жесткий собачий мех.       А он идет рядом хоть бы что, сапогами разметая застилающие дорогу снежные валы, в летней, с полупрозрачными полями, официальной шляпе, в своем чиновничьем халате поверх кофты с ватной подстежкой, как приличествует прогуливаться едва-едва в середине осени. Улыбается широко до непристойного, и на гладком и ровном, чуть тронутом загаром лице, белые зубы сияют как жемчуг.       — Что, отогрелся у себя на юге, теперь нас, столичных, знать не хочешь? — он хохочет, с нарочитым участливым вниманием склоняет голову к плечу, взглядывая снизу вверх. — Мои глаза меня обманывают, или ты вырос еще сильнее, а Часан?       Приятно и необидно, когда друг коверкает твое прозвище, подбирая те значения слов, какие ему угодны. Так оба делали в двадцать лет, когда были молоды, чисты, наивны сверх всякой меры. Так ни один здравомыслящий человек не станет делать сейчас, попросту потому, что на шуточки нет сил. Только Мёнбо с его нечеловеческими рассудительностью и чувством справедливости находит в такую зиму время и место, чтобы превратить почти унылое «отпрыск этики» в «пацан 16 чи ростом ».       У меня руки в муфте из барсучьей шкуры, у меня ватный, до самых щиколоток, халат на плечах, мне даже улыбаться холодно — а он хохочет так искренне и открыто, что сама метель утихает, отогретая его дыханием.       Только три дня назад — до сих пор поясницу с дороги тянет — я вернулся из ревизии в ставке флота. Лишь несколько дней пройдет, и Мёнбо отправится в китайский лагерь, изыскивать способы начать переговоры с японцами. Только-только и есть время помянуть павших да поделиться новостями.       Может статься, что мы и вовсе никогда больше не увидимся.       Вынимаю из муфты одну руку, терпя кусающий кожу холод. Хоть когда-то громадный рост оказывается полезен, подарок целиком скрывается за сомкнутыми длинными пальцами. Смуглыми почти дочерна — в этих разъездах досадно задубел. Не сравниться уже моим рукам с ладными, светлыми и ловкими руками книжника, руками, каким пристало писать стихи, а не стискивать рукоять меча.       — Что бы это ни было, спрячь сейчас же, — Мёнбо хохочет вновь, накрывает мою ладонь своей. Руки у него загрубевшие лишь самую малость, горячие, как печка, так что хочется подобно коту целиком свернуться в клубок, подставляясь под них. — Если ты ради этого подарка готов из муфты вылезти, он слишком дорог, чтобы я мог его принять.       Разжимаю пальцы. На моей ладони лежит яркий как рассветное солнце мандарин.       Мёнбо молчит. Сжимает губы в суровую нить — но я вижу все по глазам, с каждым мгновением сияющим все сильнее.       Слезинка выкатывается из левого, дрожит на реснице, взявшейся на морозе стрелкой, скатывается по щеке.       Холодно же!       — Эй! — он почти вскрикивает, отшатывается, когда я ногтем сбрасываю с его щеки эту слезинку, прерывисто дышит. Но я увидел достаточно.       — На острове Тамна самый-самый сезон мандаринов, — улыбаюсь самой ровной и верной улыбкой, — а я все же был в ставке адмирала флота. Они заготовили достаточно плодов для новогодних поминальных церемоний.       — Нет, Часан, спрячь сейчас же. Это надобно сохранить до праздника, — он раздосадованно мотает головой, вновь накрывает мою ладонь своей, вместе с мандарином. Пару фраз назад бывший весельчаком и балагуром, он разом превратился в зятя главного советника, так что не мыслит уже никакими другими категориями, кроме вреда и пользы. Глупый, глупый-глупый Мёнбо. Кто будет считать эти мандарины? Порадуемся, что хоть людей считают.       Бесцеремонно вкладываю фрукт в его ладонь, зажимаю уже ненужную муфту подмышкой и накрываю его руки второй ладонью — из капкана в десять моих пальцев так просто не вырваться.       — Дурак. Замерзнешь, — срывающимся голосом бормочет он, добавляет слабую улыбку. — И так уже на мандариновое дерево сам похож. Желаешь, чтобы я поверил, что он вырос прямо у тебя на пальцах?       — Мандариновые деревья не бывают такими высокими, — ухмыляюсь с самым нахальным видом, какой только могу себе позволить в подобном обществе.       Мёнбо с непроницаемо серьезным лицом подносит мои руки вместе со своими к губам, согревает дыханием.       Горький, колючий комок встает в горле.       Оглядываюсь с тревогой — но на полупустом постоялом дворе ни одного праздношатающегося.       — Разделим по долькам среди второго трона, — наконец, твердо произносит он, продолжая смотреть на меня все теми же, наполненными влагой глазами. — По одной для каждого сановника, одну Его Высочеству, одну Ее Величеству. Если останется, все остальное съем сам.       Не могу сдержать улыбки. Как же это на него похоже. Повезет, если долек хватит на весь второй трон целиком, как бы мал и тощ он ни был, но Мёнбо не переспорить. За мирные переговоры можно быть спокойным.       В тот же день мы действительно делим плод на дольки. И среди всех прочих нам обоим достается по одной.       Прости, Мёнбо. Прости, что не нашел способа доставить тебе все мандарины мира. Прости, что не сумел помочь тогда. Прости, что даже моего роста и силы не хватило, чтобы поднять ныне крепко закрытые веки Его Величества.       Не держи зла и на него тоже. Он старается изо всех сил, коих у него по сравнению с временами молодости и не осталось вовсе.       Прости, что осмелился писать стихи — из нас двоих ты всегда был много лучшим поэтом. Прости, что криво пишу. К старости… у меня немного испортился почерк.       Исполинского роста, высохший и смуглый, как сосна, старик, тяжело поднялся после поклона у могилы. Едва слушающейся левой рукой — правая висела плетью — утер бегущие по лицу слезы. Кивнул слуге, научившемуся понимать господина без единого слова.       По приказу государя каменотесы уже установили плиту, уже найден искуснейший резчик, высечь на ней только что написанную эпитафию.       Над курильницей вьется дымок благовоний, на блюде рядом несколько свежайших мандаринов.       Спи спокойно, Мёнбо.       Скоро встретимся.       Твой друг, Часан.