.

Михаил улыбается обманчиво-безмятежно, так словно, это он тут король положения, а вовсе не Семиаза, сидящий на импровизированном троне в замке и почти что прибравший к рукам мир людей вместе со своими ста девяносто девятью падшими ради того, чтобы отомстить большей частью. — Ты не сможешь привлечь сюда своих райских псов, Михаил, — плюёт ядом слов Семиаза, которого многие по праву считают много худшим Первого из Восставших, лишь потому что последний всё же жил по каким-то понятиям чести. — Не могу, — соглашается Михаил, на его лице не то шрам, не то ожог, говорят, ещё со времён Первой Войны, Первый из Восставших оставил напоминание взамен нанесённой раны вдоль бока, а жаль, мог быть красавчиком по любым меркам, — но зато могу обрушить на тебя и твоих верных псов ярость бессчисленных адских легионов. Хочешь? — Что?! — Семиаза смотрит на противника, широко распахнув глаза, потому что тот едва ли шутит. Впрочем, Михаил никогда не шутит, с чувством юмора у того очень и очень плохо, настолько плохо, что само существование его под вопросом. — Лучше сдавайся и убирайся в ту дыру, из которой выполз. — Это тебе бы убраться в ту дыру, из которой ты выполз, — огрызается Семиаза, чувствуя, как внутри него поднимается что-то очень тревожное. — Лучше бы тебе сдаться. Ты не сможешь выиграть войну со мной, — Михаил улыбается обманчиво-безмятежно, но за этой маской прячется вовсе не тупое упрямство, а сила. Сила, с которой лучше не спорить. — Откуда у тебя власть над адскими легионами? — Семиаза отступает, но лишь немного. — Расскажи и я так и быть подумаю над тем, чтобы сдаться. Разумеется, это обман. Он не собирается отступать, не теперь, когда так близок к цели. — Не находишь печальным, то, что никто никогда не задавался вопросом о том, как меня звали раньше? Ну, до того, как Бог назвал меня Михаилом, — противник смотрит на него с интересом и некоторым одобрением, что-то в духе «наконец-то ты задаёшь правильные вопросы». — Ты был одним из безымянных, — роняет Семиаза, — а такие никого не интересуют, поэтому и нет ничего удивительного в том, что тебя никто никогда и не знал прежде. — И, пожалуй, это было всеобщей ошибкой, считать меня одним из безымянных, — в голосе Михаила мелькает насмешка, и архангел резко подаётся вперёд и шепчет, — но в этом нет ничего удивительного, ведь некогда белоснежные крылья мои потемнели, а лицо обожгло Божественным светом столь сильно, что даже моя жена не признала меня. Семиаза смотрит, различает смутно знакомые черты и не верит, просто не может — неужели все они были так слепы?! — Я проиграл тогда, — говорит Люцифер, — и Он сказал, что вслед за мной убьёт Лилит и детей, и тогда я поклялся, что, пусть делает, что хочет со мной, но не трогает их, не трогает мою семью, ибо они не были причастны. И кажется Его это восхитило, пусть и немного. Михаил. Тот, кто равен и не равен Богу одновременно. Как иронично. Учитывая прошлое положение. Семиаза хрипит — ангельский клинок бьёт в самый центр его сути. — Я поклялся тогда, — говорит Михаил, — служить Ему верным псом.