Часть 1

«Но отгремело три войны, сменилось пять эпох: На месте милой старины растёт чертополох...». «Так и хранят медальоны грехи Душ – в девятнадцатом веке!»

***

– Странное дело, но шкатулка оставалась целой! На обложке деревянной шкатулки-книги был женский портрет эпохи восемнадцатого века, или, скорее, сделанный под эту эпоху. Волосы, в которые был воткнут голубой цветок, были серые от пудры, тонкие дуги бровей были сложены слегка домиком, маленький рот имел выражение неопределëнное – не то грустное, не то спокойное. Круглые тëмно-карие глаза смотрели так, как смотрят на близкого друга – с нежностью и откровенной печалью. Тонкую руку, поддерживающую голову, облегал рукав голубого шëлкового платья, обратить внимание на шею заставляла узкая чëрная бархатка с круглыми жемчужинами. Сколько лет было шкатулке, неясно, но портрет пожелтел и по краям потрескался. Шкатулка стояла совершенно покойна, но тут крышка поднялась сама, словно бы её открыла невидимая рука. Поднялась легко, будто и должна была подняться, и именно сейчас. Как будто её подняла хозяйка... Из-под крышки расплылся по воздуху едва уловимый запах фиалки, нарциссов, и, перемешиваясь с ними, явственно чувствовался запах ландыша – это было несколько старых духов, случайно ли пролитых, специально ли накапанных для пущей необычности... Плотно, закрывая дно, лежали в шкатулке украшения, принадлежавшие когда-то последней графине N. Они были забыты на графских – тогда ещё не развалинах, а угодьях уже очень давно... Тому минуло больше ста лет! Почему забыты? Бог весть! Может, со временем, может, в аду революции по забывчивости одних и невнимательности других они уцелели, а может, хозяйка, умершая здесь, не пожелавшая уехать, так не хотела расставаться с ними, что не захотела отдать ни в чьи руки. Между украшениями были воткнуты старые клочки жёлтой от времени, потертой бумаги: не то записки, не то короткие письма... На одном из них виднелась написанная выцвевшими чернилами фраза витиеватым почерком, вытянутыми буквами: «Вѣчно призна...» Всё это драгоценное великолепие горело разными – скромными, изредка только яркими огоньками! Кольцо-поцелуй с холодно блестевшими, чуть серыми бриллиантами в чернëном, а может, и почерневшем от времени серебре, чуть желтоватая длинная, до груди, жемчужная нить, переплетëнная со своей кремовой сестрой, золотые серьги с неровными, словно негранëнными рубинами, гранатовый несколькорядный широкий браслет, по центру которого – цветок с заострëнными лепестками, серединкой которого был рубин малинового цвета; не имеющий большой ценности, но всë равно красивый золотой, тëплого медного оттенка футляр от помады с выгравированной буквой G. В нём лежала одна жемчужная серьга: золотой карабин и почти резная подвеска увенчивались белой и крупной, похожей на каплю, жемчужиной. ...Было и золотое кольцо на очень маленький и аккуратный палец с казавшимся громоздким квадратной формы светло-зелëным изумрудом, по краям украшенный, как рамкой, бриллиантовой крошкой, уже почти незаметной; рядом лежало серебряное кольцо с овальной вставкой бирюзы с яркими чëрными прожилками, чуть прикрывала их широкая черная бархатка, по размеру закрывающая чуть ли не половину шеи, припорошенная пылью. Под ними лежало дивное массивное серебряное колье с шестью овально огранëнными сапфирами цвета ночного неба. Тот, что был посередине, как бы «стоял» вертикально, но все они были обложены едва сверкашими бриллиантами... Самым изящным украшением, скромным, как будто и незаметным, была подвеска на тонкой, с маленькими звеньями, золотой цепи – капля-топаз, гранëной золотом. Когда-то оно прозывалось «Слеза», из-за едва голубого, почти прозрачного камня, и кумушки шептались: не специально оно было заказано за большие деньги – чтоб работа была сделана как можно быстрее! – после того, как графиня узнала об адюльтере мужа? Два конца цепи, лишившейся застежки, были продеты в серьги. По чëрным подвесками и карабинам серег невозможно было догадаться, что когда-то они были серебряными, но сиреневые, светлые, яркие прямоугольники аметистов не поменялись и остались в первозданном виде – будто и не было их жизни больше ста лет. Всё, начиная с кольца, это покоилось в яшмовой круглой пудреннице тëмно-бордового цвета с коричневыми прожилками. Её крышка, лежавшая рядом, была украшена желтоватой камеей в ажурной белой рамке. На ней была изображена роза. В левом углу, «заслонëнная» всем прочим, лежала позолоченная заколка в виде бабочки с крылями из кусочков нежно-голубой и сиреневой эмали, изящная, нежная, делавшая молодую графиню ещё очаровательнее – по-юному, по-фейски – а зрелой эта заколка убавляла немного лет и обращала того, кто её видел, на десяток, или два, лет тому назад... Рядом лежал маленький, сугубо бытовой, но рядом с другими украшениями приобретавший собственное очарование целлулоидный мутно-бледно-зеленый с тëмными прожилками гребень с четырьмя зубцами. А где-то между жемчугами покоился неоправленный жёлтый, лимонный топаз. Ему должно было стать брошкой или перстнем, но пришло время, когда стало не до брошек... Были в этот изумительный ларец втиснуты и куски ткани: сине-фиолетовый муар, вишнëвый бархат, виднелись куски кружевных лент, изящно и со вкусом сплетëнных – на одном из кусков был цветочный узор. Всё это, кроме лент, годилось бы только что на заплатки, но почему-то лежало в шкатулке с украшениями. Они были прекрасны, но позабыты, как было затëрто временем и старое имение. Им отчаянно требовалась чистка, да только уже некому было их чистить, и только призрак старой графини, пролетая по этажам своего бывшего дома, грустно смотрел на былую роскошь. Красота не спасла ни её, ни то, что у неё было, от забвения...