Оранжерея

Тук. Тук - тук. Сердце снова бьётся быстрей, а ладошки заново потеют, стоит мне опять открыть записку. «Милейшая София Дмитриевна. Не для того, чтобы пустословием унять Вас от Вашего сетования, имею честь писать к Вам письмо сие. Печаль Ваша - и моя горечь. Нет сил боле смотреть самодурство супруга Вашего по отношению к такому ангелу. Вы стали единственной отрадой бренных моих сердца, разума и души. Склоняя голову к Вашим ногам, прошу же. Явитесь в оранжерею Михаила Васильевича к семи часам. Перед Богом же клянусь, что не утехи ради я Вас туда завлекаю, а только ради решения проблемы сердец наших. В оном случае — не покинуть нашим душам сего места. Искренне Ваш, Егор Фёдорович Циммерманн.» Я складываю записку и закрываю лицо руками. Какой срам. Перед Божьим ликом поклялась к вечной преданности графу Олсуфьеву, теперь же Господу Богу в любви ко мне клянётся Егорушка. Но был ли то Господь на моём венчании иль дьявол? Иначе как Люцифером, не объяснить брак с таким монстром... Мне хочется плакать от вспоминания всех тех унижений, что я испытывала. Крестьянки в нашем совместном ложе, оскорбления, побои. Надеюсь, папенька не ведал за какого гнилого человека выдаёт меня. А коль ведал, моё дочеринское сердце разбилось бы вмиг — настолько я была бы поражена нелюбовью отца. Хотя истинная причина сего союза была и будет знакома многим. Папенька желал мне обеспеченной жизни, кою сам не мог устроить, а супруг мой жаждал родовитой жены и прочих почестей от родни княжеского титула. Однако именно сейчас мне дарован шанс бежать из клетки жадного и грубого тирана. Я потираю перстень покойной матушки и вздыхаю. Запах жасмина и пряностей проникает в самые лёгкие. Рядом с скамьёй растут кусты дивных красных роз. У этих цветов есть тепло печей, уход людей, потому они и радуют гостей оранжереи своими чудными алыми лепестками даже осенью. Но это лишь показная красота. Розы становятся настоящими только после полива — тогда они наполняют свет своим ароматом, который разлетается даже за пределы парника. Мне почему - то чудится, что человек и цветок непременно похожи. Титулы и богатство делают счастливым лишь на вид, а любовь питает душу и заставляет по-настоящему цвести изнутри. И кто бы мог подумать, что барон Циммерманн напоит мою страждущую душу. Грустно улыбнувшись, я направляюсь к прудику за ведром воды. Егора всё ещё нет, а потому я неторопливо рассматриваю свисающие цветки ипомеи, пока иду за водой. Голубые и фиолетовые вьюнки поражают своей красотой, я смотрю вверх, как заворожённая... Миг. Нога цепляется о что-то. Жмурюсь и лечу вниз. Уже саднит руку и щеку. Я открываю глаза и пытаюсь отряхнуться от пыли, но взгляд мой падает на серо-коричневые кости. Секунда осознания происходящего. Быстрый скользящий взгляд. Давно разложившееся тело и остатки тряпья. Ботиночки: один на ноге, другой в стороне. Изумрудный перстень на пальце. Перстень. Взгляд на руку. Подобный моему. С губ моих срывается крик, я бегу к двери. Вещи усопшей словно моё платье. Ботинки точно мои. Кольцо материнское, единственное в своём роде. Я срываю его с пальца и кидаю в сторону. Мчусь к выходу. Дрожащими пальцами дёргаю за ручку двери. Закрыто. Жму. Заперто. Кидаюсь ко второй двери. Снова закрыто. Начинаю бить стекло. Ничего. Толкаю ногой. Дверь непреклонна. Голова начинает наливаться свинцом, страх одолевает и, сползая вниз по стенке, сажусь, пряча лицо в коленки. Исполненная ужасом, плохею, трясусь, но вслух читаю молитву. — О, святии священномучениче Киприане и мученице Иустино! Внемлите смиренному молению нашему, — челюсти клацают, язык с каждым новым словом немеет. — Аще бо временное житие ваше мученически за Христа скончали есте, но духом от нас не отступаете есте, присно по заповедем Господним шествовати нас научающе и крест свой терпеливо нести нам пособствующе. Дрожащей рукой крещусь, но молиться не прекращаю: — Се, дерзновение ко Христу Богу и Пречистей Его Матери стяжали есте. Тем же и ныне будите молитвенницы, и ходатаи о нас недостойной Софии, — на глазах проступают слёзы. — Будите нам заступницы крепции, да заступлением вашим сохраняеми, невредимы от бесов, волхвов и от человек злых пребудем, славяще Святую Троицу, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Ами... Не успеваю закончить, как чёрная смоль окутывает веки... Вокруг царит тьма... И где-то вдали я слышу жизнь. Я бреду на звук, но остаюсь всё также во мраке. Но одно движение глазами, и я снова... На скамейке. В руке записка. Открываю. «Милейшая София Дмитриевна». Читаю вновь. Сзади слышится голос. — София. Миша. Меня настигает безмолвная паника. Молчу. — Вот ты где. Изволила любоваться цветами? Я робею. Боязно на него и глянуть, потому устремляю взор вниз. — Да, Михаил Васильевич. Вы обустроили такую прекрасную оранжерею, нигде лучше не видывала. — Лучше только у Миротворца. — Возможно, — мямлю я, опасаясь прихода Егора. — А я вот читаю - с. Такие вещицы забавные. Хочешь и тебе прочту? В руках мужчины шелестит бумага, а с секунду позже слышится пьяный мужской бас. — Любовные записки, что же может быть интересней. Хм, начнём - с. Дорогой Егор Фёдорович, — граф делает нарочито писклявый женский голос. — Не передать словами... Я в ужасе поднимаю на него глаза. Его халат и руки в крови. В панике вскакиваю со скамьи, намереваясь бежать прочь, но цепкая мужская рука хватает меня. — И это так ты мне платишь за мою доброту, стерва?! В глаза смотри, титёшница! Он сжимает моё запястье и разворачивает лицом к себе. Я хочу что-нибудь сказать, но страх сковывает тело. Рот не открывается, я могу только что мычать. — Нашла себе генеральчика, мамошка поганая! С ним спала, а потом и ко мне приходила?! От него несёт спиртом, а глаза горят безумием. Всё тело моё застывает мрамором. — Отвечай, мерзавка! Спала али нет?! — Нет... Нет! – собралась я. Толчок. Я лечу к пруду. — Ты шантрапа никчёмная! Приютил у себя, а ты! Я назван в честь прапрадеда своего! Миша садится сверху и тянет руки к моей шее. Я брыкаюсь ногами, локтями, но тщетно. — Он Девлет - Гирею под Молодями разбивал! Я имя его ношу! А ты, шваль эдакая, меня позорить смеешь! Его липкие, окровавленные пальцы скользят, но всё же смыкаются на глотке и спешно сдавливают её. — И главное с кем! Баронишка – солдатик! Три брата моих вояки, будь они прокляты! И ты такого же нашла! В аду вместе гнить будите! Я прекращаю все попытки сопротивляться, сил хватает лишь на то, чтобы лежать тряпичной куклой. Образ моего тирана двоится, троится, мутнеет. — Я ж сначала его увидел. Весь влюблённый сюда шёл. А теперь весь раскромсанный лежит! Ха-ха-ха! В глазах стремительно темнеет, а отвратный смех уже звучит где-то вдалеке. Грудь горит. Глаза смыкаются... Так хочется спать... — Ха... Пол...-ла... Прос...-ка... И вновь темнота. Уже приятная, а не пугающая. Кошмар позади. Впереди лишь вечный покой... Но что-то не даёт мне забыться. Я обессилено открываю веки. Оранжерея. Опять. Ни рай, ни ад. Но моя личная пытка. Я неуверенно встаю. Осматриваюсь. Розы по - прежнему красивы. Нюхаю, но нежного аромата уже нет. Горькая усмешка поражает mon Visage*. Я бросаю безучастный взгляд на труп. Незомь и себе, но по велению Господа, я крещусь и пою молитву. Тот час ловлю себя на мысли, что кончились мои мучения. И мне становится как-то горестно. Без страха и сумбура я вспоминаю свою жизнь и кончину. Хочется побыстрее увидеть маменьку. Но я всё остаюсь в оранжерее. Не покидает душа моя сие злополучное место... Душа не покидает место... Я слышала эти слова! Уже без волнения я открылка записку. Момент. И я лечу к парадным дверям. За стеклянной оградой такой родной и любимый силуэт. Из - под русых кудрей красуются два малахита. Наконец, сердце полнится умиротворением. Я сбавляю шаг и плавно подхожу к нему. — Софочка, — произносит нежно Егор. Между нами стекло, но это неважно. Он подставляет ладонь, а я прикладываю свою. — Егорушка... — я говорю тихо, боясь, что это очередной сон, плод моих фантазий и не более. Но то не остаётся незамеченным. Егор глядит исподлобья — мило и невинно, как умеет лишь он. Я улыбаюсь. — Софочка, теперь мы будем вместе... Исполненная благодати, я закрываю глаза и проваливаюсь в покой.