Часть 1

Я всегда предпочитал уходить в свой мир с головой и жить в нём, нежели думать о своём присутствии в мире окружающем — так дни казались менее отвратительными, ибо я знал, что у меня что-то да было. Где тот предел, за которым человека можно с уверенностью назвать мерзким? За которым, посмотрев, не испытаешь ни капли жалости, но чуть ли не растворишься в ужасе? Такой человек ошибочно клеймится маргиналом, но точно и верно вычеркнут из общества — общества, которое зачастую и сам вычеркнул из своей жизни. Цвели цветы, которые доцветали после, видимо, недостаточно холодной зимы. Ей было лет тринадцать, да и я тоже был школьник. И мы наконец-то встретились, безо всей школьной суеты и коротких переглядок в коридорах. Она была хикка с морем друзей, читала Ницше, слушала тяжёлый рок и, кажется, даже играла в какой-то группе — казалось, была создана из противоречий. Она вечно говорила, что стесняется своих рук, необычно коротких и пухлых пальцев, щёк, кудрявых волос. А я никогда не понимал, с какого перепуга мои худые и длинные, будто у призрака, руки могут кому-то понравиться. А ей понравились. Другое дело — лицо, да и вообще всё, что ты можешь наблюдать в зеркало без одежды, а там я был тот же самый худой призрак и, я думал, даже на человека не походил, и точно потусторонняя тварь, бесцельно бродил по миру, разуверившись в смысле всего своего труда, устало и неуверенно ждав конца. На следующей ступени стоит душа и, наверное, даже завершает собой все эти глупые ступени. О душе я бы даже не говорил — та ещё тёмная загадка, состоящая из экзистенциального ужаса и генерирующая саморазрушение, тот ещё персональный ад, в который и сам чёрт откажется прыгать. Но ей во мне, похоже, нравилось всё. Странная. Эти волосы... Я хотел уткнуться в них носом, пока она смотрела бессмысленный закат над морским вокзалом с гаражей, ибо не мог не испытывать необъяснимого, ранее не присущего мне умиления, глядя на неё, думая о ней. А ещё я хотел, чтобы она меня расчленила. Да... Другое дело — внутренности. Они у всех одинаковые, и не поймёшь по ним, насколько худые у человека пальцы, какого цвета глаза и, что главное, — маргинал ли он. В конечном счёте, когда жизнь, оцеплённая твёрдой хваткой смерти, под её руководством как финальный этап игры задействует нож — мы все равны. Вот так вот — я размышлял о внутренностях и расчленёнке, всё-таки уткнувшись носом в её кудрявое русое каре под бессмысленным морским закатом, пока меня будто не выхватила из состояния гипноза и не заставила осмыслить реальность всей зелёно-бирюзово-розовой картины, наполненной обманом и "сериальной" романтикой, её последующая реплика: — А пошли ко мне домой. — Пошли. Впервые за долгое время я ощутил свою жизнь настоящей. И радость удивительного случая пребывания рядом с полюбившейся мне девушкой была надёжной — ведь кое-что в моей голове уже решилось. По милому хаосу в комнате, на комнату вряд ли похожей, ибо она не содержала в себе той часто присущей помещениям атмосферы некого уныния и подавленного желания вырваться на волю, можно было понять, что и сам человек, живущий здесь, даже более чем мил и интересен. На настоящем патифоне играло что-то готическое; горели свечи. Окно было уверенно скрыто занавесками, а на стенах то там то тут висели рисунки. "Нифига она живёт..." — подумал я. — А ты мне нравишься, пусть даже говорят, что ты странный. Один твой взгляд на мир чего стоит — и я гадаю, почему же ты не философ. Только вот молчишь постоянно. Она, видимо, заметила мой, как я считал, уже испепелённый мир внутри сознания. Любопытно. Но слов я всё равно не находил — да что же с моей головой не так?! Точно ли она хочет видеть меня здесь? — Крутая у тебя... комната. И ты крутая. Знаешь, я даже люблю тебя. Впрочем, — будто обретая спокойную уверенность после осознания положения, которое уже не изменить, сказал я, — у меня есть одна идея. Я вмиг, не дослушав и собственных слов, страстно поцеловал её, будто на жизнь оставалась лишь секунда, и эту самую секунду непременно нужно было заполнить этим самым поцелуем. — И у меня есть то, что нам нужно сейчас — оторвавшись от её губ, уже лёжа на кровати среди диковинных восточных амулетов и фигурок героев из аниме и взирая её облик сверху вниз, улыбнулся я. Поднявшись, я снял косуху и рубашку, бесцеремонно кинув их в самый дальний угол. Затем достал из кармана штанов охотничий нож, который всегда носил с собой. Решительно глядя на неё исподлобья, я без особого выражения сказал: — Расчлени меня. Она была ошеломлена, но, кажется, ничуть не застыла в ужасе. Медленно и с улыбкой, которой стремительно сменялось недоумение, она подошла ко мне и, прижав к себе, поцеловала, пусть ей и с трудом удавалось удержаться на цыпочках. Затем она проделала то же, что и я, со своей толстовкой и юбкой, и даже сняла чулки. — Если я тебя, то и ты меня — с некой обидой, будто лишённая чего-то неважного, но такого дорогого, проговорила она. — Ты знаешь, что ты очень красивая? И ты, как вижу, тоже режешься. Новость об увлечении одним видом саморазрушения заставила нас обеих рассмеяться, как дети. Но я должен был, да впрочем, и хотел быть серьёзным. — Послушай, я не хочу причинять тебе боль. Да и как мы сможем убить друг друга? — А я хочу. Так хочу совместной боли. Знаешь, я задолбалась жить. И не против отправиться на тот свет вместе с тобой, пусть даже мы почти что не знаем друг друга, пусть даже у нас столько всего, что могло бы быть впереди. Я хочу быть с тобой вечно. Но прежде всего... Она бросила взгляд на нож в моей руке, и я, не успев и понять, сколького не знал о ней, вручил ей его, сказав: — Ты можешь ошибаться. Я настоящий маргинал и ненавижу себя больше, чем ненавидят меня. Но на всё твоя воля. Почувствовав, как с нетипичной для тринадцатилетней девушки силой и уверенностью между моих рёбер оказалось лезвие ножа, я закрыл глаза и откинул голову на стену. Вот он — апофеоз перед справедливым концом. Она провела ножом вниз, а я смотрел и умилялся, ощущая свои внутренности, пока не потерял равновесие. Уже лёжа на полу, я подумал, что она похожа на кошку. Кошки съедают трупы своих хозяев, когда те умирают. Интересно, сожрёт ли она моё сердце, прежде чем я убью её? Всё-таки, человеком или не человеком, я был справедливым и намеревался выполнить её просьбу. А затем, будто наркоман, предвкушающий самую прекрасную в его жизни галлюцинацию, с усилием сказал: — А теперь засунь туда руку. Ха-ха... И я чувствовал, как её милая рука оказалась среди моих внутренностей, увлечённо путаясь в кишках. На лице её, словно циферблат в ночи, светилось жестокое безумие; я же был безучастен и просто рад, чтр вскоре отключусь. Но мне ещё предстояло с вывалившимися кишками встать и всадить в неё нож. Об этом не забыла и она. — Твой ход. Честно, я не мог вынести убийство другого человека. Да что там — что за бред — я должен убить ту, которую люблю? Однако, нельзя было медлить с выбором между состраданием и справедливостью. Отвернувшись, я вложил все силы в удар под её рёбрами. — Спасибо. Встретимся там. Постой... Как я могла это забыть?! — промолвила она и, внезапно достав из-под кровати катану, отсекла мне голову.