Истории прошлого. Лоскотуха

      Дождь размывал дорогу быстро; здесь, вдали от широких и укреплённых трактов, по малым стежкам часто разливались лесные ручьи, а то и вовсе выходили за свои топкие и привычные границы окружные болота. Местные, знающие особенности своей земли, в такую пору не покидали без необходимости своих сёл и деревень. Даже пастухи предпочитали ночевать на стоянках вместе с вверенным им поголовьем, пока не просохнет дорога к селению.       Риенс был зол. Он шёл по просёлку, потому что не мог идти по большаку. Сейчас ему нельзя было появляться ни на больших привалах и стоянках тракта, ни в шумных гостевых дворах, и он, утопая в воде и грязи, добирался пешком. Серая в яблоко кобылица, прихрамывая, брела за ним. Если бы скотина поскользнулась и завалилась в эти топи вместе с ним, они оба могли бы и не подняться.       — О, добрый человек!       За шелестящим полотном ливня наёмник не сразу различил слова. Он тряхнул головой — волосы неприятным холодом прилипли к шее и затылку — и подслеповато сощурился, пытаясь разглядеть говорящего.       — А?..       — Ты, добрый человек, до Седого Яру добираешься?       Риенс помедлил:       — Допустим, и до него.       — А, ну, как... Размыло-то дорогу...       — Размыло.       — Тебе, наверное, подсказать бы, у каких хозяев встать можно?       — Подскажи.       Силуэт сделался чётче. Старик. Невысокий, но жилистый, хорошо сбитый. На мокрой седой бороде его ещё кое-где темнел невыбелевший волос. Риенс мысленно прикинул, с какой стороны удобнее резать горло, и пришёл к выводу, что с ростом старика — разницы нет. Резать будет удобно и так, и эдак. Эта мысль его успокоила.       — Тут, — перекрикивая дождь, мужик подцепил под уздцы наймитскую кобылицу и потянул её вперед, — с седмицу назад в такую ж непогоду девка проходила. У той кибитка по брюхо увязла. Конь-то у ней добрый был, знаешь, господин, тяжёлый, реданский, а повозку всё ж не вытянул... Оно и ясно: у нас, как размывает, хоть топись.       — И где она сейчас?       — Кибитка-то?       Риенс хмыкнул:       — Нет. Девка.       — А... — старик замялся, потом чертыхнулся и повёл в сторону. Чародей с удивлением обнаружил, что идти стало легче. Наверное, селянин потянул его на сопку или увал. — Да стоит у старостиной избы, вроде как... Я её, токмоть, с пару дней уже не видал...       Наёмник понимающе кивнул. Ему, впрочем, было плевать.       Дом деревенского старосты встретил его душным теплом добро растопленной печи и свежего хлеба. Богато, в общем-то, живут. В промозглую осень, когда крестьяне уже закончили подготовку поля к долгой зиме, такая пища была роскошью. Запасы обычно берегли к самому Йуле, когда морозы войдут в полную силу.       Риенс шмыгнул носом и осмотрелся. Ещё на улице, у пристройки, он заприметил и кибитку, о которой говорил его провожатый, и придремавшего под навесом коня. Маг как-то быстро смекнул про себя, что названная девка от бедности не страдала. Хорошо. Можно будет заглянуть.       — Вы, милсдарь, откель путь держали?       — Из Элландера.       — А-а-а, энто ж неблизко, да... А чо ж не трактом?       — Приелся.       Риенс только сейчас обратил внимание на хозяйскую жену. Некрасивая, пышная бабёнка заулыбалась, утёрла ладони о передник и неуклюже ему поклонилась.       — Баньку-то, милсдарь, только стопили. Ещё разойтись должна. Может, отужинаете пока?       — Угости, хозяйка, — маг улыбнулся. Вежливо, насколько мог. — Гостевую комнату найдёшь?       — Есть в пристройке... Там, правда, разместилась одна госпожа. Должна была вчера дотемна объявиться, но так и не пришла, а постой идёт. И транзпортар её стоит, — толстуха почему-то снова утёрла руки и поспешила к печи, — ежель и к завтрашней ночи не придёт — со стариком моим пойдём из имущества плату брать. Нехорошо ж, милсдарь. Скотина её стоит, мы её кормим, телега место занимает, а денег не дают. Ну... Каша мясная сегодня. Будете?       — Подавай, — Риенс двинулся вперёд, прошёл к столу и опустился на потёртую скамью. Вороватый взгляд тёмных, влажно блестящих глаз скользнул по убранству старого дома, но маг не нашёл ничего примечательного и устало поморщился. — Что, хозяйка, дорого берёшь за постой?       — Ась?..       Глухая дура. Риенс недовольно покривил губы, но всё же повторил:       — Дорого, говорю, берёшь, хозяйка? Почём постой?       — А! Двадцать флоренов. Четыре кроны, если удобнее.       Он кивнул. Не худший курс. Не лучшая цена.       Толстуха опустила перед ним миску с горячей кашей, отломила щедрый ломоть хлеба и с нездоровым сопением поторопилась в пристройку.       — Наверное, — подумалось наёмнику, — пошла подбивать тюфяк.                                                                                     * * *       Пастух лежал на широкой деревянной лавке и смотрел в свод потолка. В доме было тихо — только изредка поскрипывала под неприятным ночным сквозняком разбухшая от влаги дверь. Пахло сыростью. Дождь начался ещё прошлой ночью и с тех пор лил, не переставая. Тишина уставшего пастушьего дома была даже уютной, и хрупкая, сжавшаяся в комок девичья фигурка на полу не сразу бросалась в глаза, как не сразу бросалось в глаза и белеющее кольцо соли вокруг неё. Кудрявые рыжие волосы тусклыми, пыльными змеями растекались по земляному полу. Они не скрывали аккуратного, ещё совсем девчачьего лица, и необычная гостья, задыхаясь от собственной дрожи, неотрывно глядела на скамью. Она не могла дотянуться до пастуха и не могла попросить его, чтобы не глядел на гниющие перекладины под крышей. Гостья старалась не думать о боли пастуха и о его молчании. Молодой пастух по имени Ратша был мёртв ещё с минувшего утра.                                                                                     * * *       Дверь крытой телеги поддалась легко; Риенс вошёл внутрь, потянул дверцу за собой и беззвучно опустил засов. Пахнуло деревом, какими-то маслами и, почему-то, воском. Чародей покачнулся, прошёл вперёд, нашарил рукой на столе огарок и какое-то блюдце, а затем щёлкнул пальцами, заражая пляшущим язычком пламени обгоревший фитиль.       — Хорошо живёшь, стерва...       Наёмник выпрямился. Теперь он мог осмотреться; аккуратные, плотно сбитые шкафчики, сундуки, небольшой столик, даже высившаяся над грузовым полуподполом деревянная полка, служившая, судя по роскоши разбросанных перин, одеял и подушек, кроватью. Небольшая дорожная кибитка в своей прелести здорово соперничала с комнатами многих постоялых дворов. Риенс шагнул к одному из шкафчиков, потянул дверцу, заглянул внутрь и усмехнулся множеству блестящих склянок с прилежно подписанными этикетками. Он пошарил немного по мелким бутылькам, но не нашёл ничего интересного, и двинулся дальше, полка за полкой изучая чужую жизнь и чужие привычки. Изредка под его рукой оказывались небольшие мешочки с неизвестными порошками и вязанки высушенных трав. Их он довольно небрежно отбрасывал и продолжал свои поиски. К утру, если дождь затихнет, а может и немногим позже, он хотел убраться из этой деревни, а до тех пор неплохо было бы поживиться.       Он наткнулся на шкатулку, немного повозился с хрупким замком, сорвав декоративные петлички, отбросил резную крышку и охнул: на содержимое этого маленького ящичка можно было отстроить небольшой дворец. Риенс шумно выдохнул, порылся пальцами в россыпи самоцветов и множества украшений и щедрой горстью пересыпал часть в свой кошель. Девка, по словам старостиной жены, искала спокойной зимовки и представилась странствующей лекаркой, вот только ни двимвеандры, ни молоденькие выпускницы медицинских академий не могли себе позволить такой жизни. С такими... возможностями. Чародей покривил губы, суетливо сунул руки дальше, пошарил на нижней полке, где-то за очередными порошками и склянками, и выудил ещё один деревянный ларь. Он даже не стал его вскрывать.       Пришлось вернуться к столу. Маг уверенно перетряхивал чужие расчётные книги, рецептурные заметки, медицинские зарисовки и чужие дневники. Он искал ответы на свои вопросы, бегло считывал со страниц дневников и неотправленных писем витиеватый почерк — очень девчачий — и, кажется, злился.       Через несколько минут Риенс отбросил на щербатую поверхность стола несколько потёртых записок.       «Было великой глупостью с твоей стороны уезжать без предупреждения...»       «Устал следить за сомнительными успехами капризной шестнадцатилетки и изображать искренний интерес. Пиши, если найдёшь что-то в действительности стоящее»       «С разочарованием обнаружил пропавшие из лаборатории инструменты. Увы, я был лучшего мнения о своих протеже и не предполагал воровства»       «Возвращайся, если надоест играть в независимую вершительницу медицинских революций.       Артауд Терранова»       Чародей чертыхнулся, наспех сложил листы в один конверт и сунул за пазуху. Ему не было дела до хозяйки кибитки и её капризов, но кое-что он понял быстро: если кто-нибудь из тех, кому бы этого знать не стоило, всё-таки услышит, что он был здесь, что знал о пропавшей девке и не стал вмешиваться, ему, Риенсу, это доставит много неприятностей.                                                                                     * * *       — До хаты его с половину версты ещё, если от Яра на запад по тропе выходить, может, немногим больше... Ратша — парень хороший, молодой, только занемог. У нас ведь округой ни волховки какой, ни знахарки, вот девка, когда прознала про его недуг, и оживилась. Дохла она, милсдарь, со скуки здесь, что муха в жару. Ну, дурела, говорю...       Староста был высоким, тощим мужиком с печальными глазами. Трудно было назвать его возраст. Да и Риенс этим вопросом не задавался.       Мужик продолжал:       — Я жене своей, Самохе, уже говорил, ну, мол, Рартша — добрый человек. Если девка у него задержалась, чтобы выходить, он её не обидит. Толку-то кудахтать? Объявится сама через день другой. Беспокойств-то...       — От Седого Яра на запад с половину версты, — перебил чародей. — Как мне эту хату найти? Развилка есть? Камень какой? Дерево приметное?       — Ну... — староста помедлил. — Тропа до пастушьей хаты одна. Там ещё его дед жил. Протоптали за столько лет-то. Но это всегда так: пастухи во всех деревнях на отшибах селятся.       Риенс не ответил.       По дому суетилась некрасивая Самоха, выметая сор по углам крепкой избы. Она посапывала, неловкая из-за собственной тяжести, и изредка бросала взгляд на странного гостя. Самоха ещё ночью увидала с мужем, что этот человек выходил из оставленной кибитки, но обвинять его в чём-то попросту не решалась. Она с тревогой взглянула на своего старика, а потом всё-таки негромко подала голос:       — Я, может, милсдарь великодушный, лишнее сейчас... но вы девоньке-то... ну... знакомые, что ли?       — Родственники, — соврал Риенс. — Не признал в ночи её телегу. У неё другой конь был. Рыжий. А этот вороной.       — Ага, — засопела Самоха и вернулась к работе. — Вороной. Сестра, что ли?       — Племянница.       Самоха посмотрела на него с подозрением. На сидящего наймита девка была похожа разве что гонором.                                                                                     * * *       К полудню распогодилось. Не везде, но всё-таки начала просыхать дорога, и редкими переливами общались между собой лесные птицы. Минувший дождь прибил опавшие листья к земле, напитал их, и теперь, под слепящим, но мало греющим солнцем в воздух поднимался терпкий запах осени. Пожалуй, зима должна быть ранней...       Она думала об этом, глядя на лес через приоткрытую дверь старой хижины. Её тело ныло без движения, а земляной пол студил бока и колени, но девушка не решалась покинуть очерченного солью круга.       — Боишься?...       Девушка промолчала, не сводя глаз с рыжеющего за порогом леса. Откуда-то из-за плеча раздался совсем тонкий смешок:       — Боишься, — чужой голосок звучал доверительно и мягко. — И зря. Даже имечка своего не назвала. Уверена, милая, имечко у тебя красивое. Звонкое имечко. Как ручеёк. Ну, скажи, как оно звучит?       Лежавшая на полу девушка устало и раздражённо выдохнула и приподнялась, чтобы усесться, но отвечать не стала. Она прошлась ладонями по своему платью, сбивая пыль и складки, и тут же спрятала руки подмышки, стараясь отогреться.       — Не скажешь?...       — Не скажу.       Кто-то снова хохотнул в ответ, а затем у лавки, на которой лежал мёртвый пастух, правильными и чёткими линями проявился силуэт.       — А я — Доляна.       Всего через мгновение, словно вытканная из пыльцы, на лавку рядом с телом Ратши уселась хорошенькая девка. На обнажённом тонком плече лежала густая, но небрежно заплетённая чёрная коса. То, что когда-то было исподним платьем, превратилось в прохудившиеся тряпки, и за этими обрывками и лоскутами чётко обрисовывались и белые бёдра, и молодая упругая грудь с темнеющими ореолами сосков. Доляна глядела на гостью пастушьего дома и улыбалась, но не смела к ней подойти.       — Выходи, красавица. Выходи. Я тоже боялась. Теперь — ничего не боюсь.       — Поди второй раз утопись.       — Ишь, — улыбнулась черноволосая. — Бойкая.       — Или ты вешалась?       — Топилась, милая, топилась. А ты попроси меня, как из круга выйдешь, чтобы подмогла; хочешь — на суку тебя вздёрнем, хочешь — в реке утопим, хочешь...       — Обойдусь.       Доляна хмыкнула, бросила ленивый взгляд на застывшее лицо пастуха и огладила пальцами его висок. Ратша был красивым юношей. Рослым и крепким. От его семени могли уродиться такие же дети — сильные и здоровые. Доляна, думая об этом, только улыбалась. Это ведь из-за его деда она тогда...       Кто-то выругался у калитки, совсем на подступах. Сидящая на полу девка тотчас вскочила на ноги и постаралась, не нарушив своего обережного круга, выглянуть в окно, но разглядеть неожиданного гостя не успела. Тот, с раздражением утерев о мокрую траву сапоги, уже шёл к крыльцу. Она хотела кликнуть его, чтобы уходил, и инстинктивно бросила взгляд на скамью: Доляны на ней уже не было.       Вошедший человек был высоким. Тёмные сальные волосы придавали ему вид несколько неопрятный, не смотря на новый суконный кафтан и хорошие высокие сапоги. Их девка заметила, почему-то, сразу: дорогая чёрная кожа с плотными швами и крепким каблуком. Только потом она подняла взгляд выше и невольно выдохнула: за этими неряшливыми прядями влажно и зло блестели холодные, смеющиеся глаза. Человек неторопливо вошёл, оглядел пастушью хижину и поморщился: пахло сыростью и чем-то скисшим. Он мало внимания уделил лежавшему на скамье Ратше и, пожалуй, больше заинтересовался белой россыпью круга у девичьих ног.       — Как примитивно.       Ответа не последовало, и это, кажется, его повеселило.       — Я ожидал увидеть даму в беде, а дама — врачевательница, стоит сказать, и чародейская ученица, к тому же — испугалась мёртвого пастуха и очертила себя солью. Очень храбрая, маленькая Наль. Что же. Я готов спасти тебя от голодной смерти и открыть путь к спасению. Слушай тайное знание: мёртвые пастухи безобидны. Путь свободен. Мы можем идти.       Девка шумно и судорожно выдохнула. Истощённая и уставшая, она некоторое время собиралась с мыслями. Мужчина загодя приготовился к словесной перепалке, но девчонка вдруг задрожала и с трудом шевельнула губами:       — Заходи... Заходи в круг.       — Да поздно уж, — с порога отозвался тонкий женский голосок. Человек от неожиданности чертыхнулся, развернулся почти рывком и тут же уронил взгляд на едва прикрытую обносками девичью грудь.       — Меня, — снова заструился голосочек, — зовут Доляна.       — Риенс.       — Нравятся?... — незнакомка игриво и несколько вульгарно огладила ладонями свои бока, затем приподняв и грудь. — Я вот тоже, знаешь, Риенс, уговариваю её не заниматься ерундой. Маленькая глупышка: и ведь вся продрогла на этом полу. И как её убеждать?       Доляна прошла вперёд, к белеющему на полу кругу из соли, покачивая округлыми, мягкими бёдрами. У Риенса по загривку пробежал нехороший холодок: под ошмётками платья у девки не было спины. Нет, вернее... Он видел будто бы наружу вывернутые рёбра, полое пространство внутри и органы, лишённые крови. Наёмник сделал шаг назад и неосознанно коснулся стилета на поясе.       — Выходи, — шепнула лекарке Доляна. — Иначе я и его убью.       Что-то произошло.       Она тут же вскрикнула: Риенс не успел увидеть, что сделала рыжая девка, но живая покойница вдруг согнулась, схватилась за лицо и грудь и нечеловечьи, по-звериному завыла. Из тонкой ладони врачевательницы сыпалась докрасна раскалённая соль. Она выскочила из круга, схватила его, Риенса, горячей рукой и вытолкнула с крыльца. Наёмник споткнулся, не устоял, упав в осеннюю слякоть, но девчонка не обернулась на него. Когда он поднялся и бросился за ней, дикий женский вой в доме ещё не стих, а испуганная лекарка уже пересекла поваленный плетень.                                                                                     * * *       Он дышал куда-то в спутанные медные пряди, пахнущие пылью и сыростью, и чувствовал её дрожь. Девка оказалась мелкой, аккуратной — в спешном бегстве он не заострил на этом внимания, а теперь удивился: под тяжестью его тела она скрылась целиком.       — Идиот... Это чёртовы болота. Будешь так искрить — спалишь весь лес и нас вместе с ним.       Риенс судорожно выдохнул и привстал на руках, выглядывая за мшистый валежник. Отсыревшая падалица стала их укрытием и позволила немного перевести дух. Девица, бесшумно извернувшись под ним, неловко и торопливо зарыскала по складкам своего платья, выискивая потайные карманы.       — Пытаешься храбрость отыскать?       — Соль.       — Сильно она тебя в прошлый раз спасла?       — Заткнись.       Чародей глянул на неё сверху вниз, даже чуть выгнулся в спине, чтобы дать пространство её рукам, и снова осмотрелся. Вой разъярённой и раненной бестии стих. Уже несколько минут над старым лесом было тихо.       — Наль?..       — Ещё один умный вопрос?       — Ты знаешь, кто это?       Девка хмыкнула:       — Она же сказала, что её зовут Доляна.       Риенс закатил глаза:       — Что это за тварь?       — Тварь по имени Доляна.       — Наль.       — Это мавка.       Наёмник промолчал. Она всё поняла.       — Она, ну... почти что русалка. Лоскотуха. В посмертии ещё злее, чем при жизни. Она сама забыла, каково это — быть живой, и теперь не может позволить этого другим.       Риенс покривился. Вот она, простая истина: все беды от баб. От красивых, от страшных, от любящих, от несчастных, от молодых, от старых — разницы никакой. Нет такой проблемы, к которой бы не приложила руку женщина. И одна из этих вестниц великих бед лежала перед ним на бархате мхов и всё рыскала по карманам, пытаясь отыскать заветный мешочек с солью. Риенс мельком подумал, что хорошо бы её здесь оставить и убраться самому; озверевшая мёртвая девка, поймав её, могла бы от него отстать, и он добрался бы до деревни, вытряс бы ценности из поганой кибитки и исчез.       Надо было только найти дорогу из леса...       Послышался облегчённый выдох. Нашла, значит, свою соль.       Риенс наклонился ниже:       — Знаешь другую дорогу до деревни?       — Дорогу-то я знаю. Но толку от этого...       — Толку от знания дороги? Быстрее доберёмся до...       — Мавки, Риенс, кое-что могут в этом мире... и в чём был бы страх от простой мёртвой девки, если бы она не сбивала тебя с пути? Для лоскотухи залезть в твой разум и залить его кровью и дурманом — детская потеха. Будешь искать простой дороги — увязнешь ещё крепче. Разве тебе мало лежать брюхом в болоте? Или она тебе так понравилась? Представь её получше; всегда лучше умирать в приятных грёзах, чем в кошмарах... Что ещё ты хочешь увидеть?       Риенс дёрнулся, хотел выругаться и вдруг закашлялся. В горло вместе с холодной водой попала болотная ряска. Он лежал на мшистой пологой кочке, упираясь ладонями в топкий ковёр верховой поросли болота. Никакой девки под ним не было. Только собственное сердце бешено колотилось где-то под горлом.                                                                                           * * *       Вязкая болотная вода была холодной, и от липких её объятий икры сводило слабыми судорогами. Девка бросила свои сапожки ещё на мочажине; ноги слишком вязли в болоте и обувь, залитая илом и водой, делала шаг тяжелее. Она слышала, как наёмник шёл за ней, и молчала. Она пыталась понять, встречалась ли с ним раньше, но не могла вспомнить его лица. Почему он звал её по имени? Иногда она оглядывалась на него через плечо в надежде, что найдёт в чужих глазах ответ на свой вопрос и обещание спасения. Но человек, назвавшийся мавке Риенсом, молчал: за тёмными сальными прядями недобро блестели влажные, будто бы слезящиеся глаза. Шумница больше не преследовала их, но дорога через древние топи не была безопасной. Холодно. Сыро. Вязко. И тихо. Не слыхать и комариного писка — в эту пору гнуса в лесах уже не бывает. Только тихий плеск и хлюпание ряски, расплывающейся у ног идущих.       — Мы здесь оба сдохнём.       Голос наёмника прозвучал глухо. Она выдохнула:       — До следующей мочажины ещё с версту. Мы обойдём деревню и выйдем к ней с другой стороны.       — Трусливая дура. Ты нас здесь утопишь.       Девка замерла. Риенс тоже остановился за её спиной. На несколько мгновений старые топи снова укрылись тишиной.       — Послушай ты, смердящая скотина, никто не просил тебя тащиться в дом этого несчастного пастуха и совать свой нос в чужие дела. Ты вляпался в историю по своей воле, а теперь скулишь, как побитая собака. Страшно, кривомордый? Мамочка не к этому тебя готовила?       Наль всё-таки повернулась к нему. Наёмник — выше её на две головы — улыбался, и за этой улыбкой она не увидела ничего хорошего. Девка сделала шаг назад: он рванул вперёд слишком быстро. Она не успела отшатнуться и повалилась под чужим весом в трясину, увязая спиной в болотном иле.       — Маленькая трусливая сука... думаешь, я позволю тебе так со мной говорить?       Девка под ним дёрнулась, он навалился крепче. Звонкое, как натянутая тетива, тело изогнулось — девица попыталась вывернуться, и крепкая широкая ладонь тут же сдавила её горло. Она захрипела, рефлекторно попытавшись глотнуть побольше воздуха, и под резким движением чужой руки тут же с головой ушла под воду. Девка забилась змеёй, и наёмник вытащил её из воды. Ненадолго.       — Слушай меня... Оставить тебя здесь проще простого. Ты подсказала дорогу — больше мне эта обуза не нужна. Денег в твоём проклятом тарантасе вполне хватит на богатую и жирную зиму. Зачем они тебе, если ты здесь и сдохнешь?       — Ск... Скотина... — девка тихо засипела, истерично зашкаблившись ногтями в его грудь в смешной попытке себя защитить. — Сд... сдохнешь... со мной здесь сд...       Он снова надавил. Наль крепко глотнула стоячей воды, под водой закашлялась и глотнула снова. Резкое движение чужой руки вернуло её на поверхность.       — Расскажи мне, красавица, о чём ты думала, когда он плакал и звал тебя?       Девчонка разрывалась хриплым кашлем. Тонкие пальцы нервно цеплялись за чужой кафтан, пытаясь найти опору.       — Когда ночью Ратша просил тебя о помощи... О чём ты думала, отсиживаясь в своём дурацком кругу? Маленькая трусиха. Ты просто наблюдала за ним, смотрела, как он мучается, и боялась пошевелиться. Такие наставления давали тебе твои учителя? Малодушная сука...       Болотная вода снова залила её лицо. Руки наёмника надавили крепче, вжали в глубокий ил и больше не отпускали. Она билась ещё с минуту, цеплялась пальцами за его одежду, а потом всё замерло. Над осенними старыми топями снова воцарилась тишина.       — Наль... Да чтоб тебя! Сдурела, что ли, девка? Наль!       Кто-то с силой дёрнул её за воротник. Девица снова закашлялась, попыталась, ещё не раскрыв глаз, за что-нибудь уцепиться, и резко подалась вперёд. Под дрожащей ладонью оказалось крепкое плечо. Кто-то перехватил пальцами её подбородок и тут же утёр от налипшей ряски лицо.       — Если с самого начала вздумала топиться — надо было лезть головой в ведро.       Девка сдавленно кашлянула и открыла глаза. Риенс. Она попыталась отпрянуть. У неё не вышло. Наёмник настойчиво удержал её на месте.       — Эта сука только головы дурит. Давай, девка, приходи в себя. Что ты видела?       Тонкие губы девицы задрожали. Риенс отмахнулся.       — Ладно. Оставь себе. Знаешь, как отсюда выбраться?       — Знаю.       — А чего эта тварь боится? Это знаешь?       Она помедлила, но всё-таки кивнула:       — Соли, огня, серебра... Чугаев ещё, наверное...       — Кого?       — Ну, лесных людей — дидько, чугаев, проклятых.       Риенс поглядел на неё с разочарованием, затем встал на ноги и одним неаккуратным рывком поднял и её. Девка айкнула. Наёмник несколькими движениями ладони сбил ряску с её одежды.       — Деревенские сказки оставляй при себе. Огня боится?       — Боится, — медичка кивнула. Но это чёртовы болота. Будешь искрить — спалишь весь лес и нас вместе с ним.       Наёмник замер. Посмотрел на неё ещё раз. Это тоже видение?..       Он некоторое время молчал: где-то под рёбрами до тошноты неприятно потянуло страхом, и Риенс с трудом удержался от того, чтобы скривиться. Девка ещё изредка откашливалась, сплёвывая болотную вязь с языка и утирая лицо.       — Идём, Наль... — наёмник осторожно коснулся ладонью её плеча. — Нужно выбираться.                                                                    Над погибающим заболоченным лесом холодным серпом серебрилась молодая луна. Человек шёл по тропе и иногда спускался к редким, поросшим осокой мочагам. Он не выпускал из ладони тонкое девичье запястье, и юная спутница безмолвно шла за ним. Хватка его была болезненной, но она не сопротивлялась, не жаловалась и не кривилась, даже когда оступалась на топкой земле. Она думала о том, что старый лес был нем. Он не пел им свои песни, не скрипел стволами мёртвых деревьев и не хлюпал на болотах пузырями выходящего воздуха. Не было слышно ни редкого крика хищных сов, ни шелеста снующих среди валежника крапивников. А человек шёл. Уводил её через чащу, и она чуяла в его движениях злобу и страх. Откуда он её знал?.. Почему она так послушно шла за ним?.. Она пыталась вспомнить — и не смогла.       — Я устала, — тихо подала голос девушка. — Мы ушли достаточно далеко. Она, должно быть, потеряла наш след...       Человек промолчал. Он немного замедлился, спрыгнул с небольшого земляного уступа в стоячую воду болота и потянул её за собой. Ей пришлось спуститься за ним. Вода встретила её холодом.       — Останемся здесь ненадолго. Пожалуйста. Я видела вырезанные метки старых чугаев на этой тропе. Я устала. Здесь нам ничего не грозит.       Он не ответил. Потянул дальше. Девица поджала губы и всё же повиновалась. Человек шёл медленно и осторожно, проверяя короткими движениями стопы дно перед собой. Он так и не решил, на кого возложить вину за сложившиеся обстоятельства. Пусть даже девка была ещё зелёной, пусть он сам боялся, пусть не мог наказать её за этот страх, пусть они оба мертвы, всё равно — кто виноват? Рыжая перепуганная девчонка? Озлобленная мавка, загнавшая их в болота? На кого возложить вину? Риенс не знал, и оттого злился ещё сильнее.       — А я уж думала, что не отыщу...       Рыжая девчонка вжалась в его спину. Он почувствовал её слабое тепло и обернулся.       На земляном выступе, с которого они спрыгнули несколько минут назад, стояла Доляна. На бледном лице мавки мелкой россыпью лежали неровные ожоги.       Риенс зашипел:       — Чего ты увязалась-то за нами, сука? Ты же сыта, дрянь. Пастуха тебе было недостаточно?       — Я бы тебя и не тронула, — сказала Доляна. — Но ведь ты побежал. Ты взял с собой эту трусливую девку. Зачем ты её взял? Мне нужны были только она и Ратша. Больше никто.       Риенс промолчал. Он искоса глянул на свою спутницу. Может, отдать её всё же?..       — А! Знаю, знаю, о чём подумал... — лоскотуха заулыбалась. — Но ты меня уже обидел. Зачем ты убегал? Мы могли иначе...       Она исчезла на мгновение. Риенс не успел понять, выпустил из ладони запястье медички и завертел головой. Доляна с тихим смешком коснулась его плеча.       — Теперь уже так не выйдет.       Наёмник отпрянул, мавка прыгнула за ним и вдруг наткнулась на невидимую преграду. Она вскрикнула, прижав обе руки к своей груди, и этот вскрик вскоре перешёл в шипение. Наёмник бросил взгляд на свою спутницу: дрожащие руки девчонки выводили несложный магический пас, создавая вторую невидимую стену между ними и шипящей шумницей. Он бы хотел удивиться, но время не позволило этого, и наёмник, развернувшись, торопливо зашарил стопой по дну, находя нужную тропу.       Нужно было убираться. Кто знает, насколько хватит сил у девчонки, чтобы поддерживать барьер? Риенс потянул её за вымокший подол. Почти бегом. Он рвался через древнюю топь, не оглядываясь, увязая, падая и поднимаясь. Он бежал, выискивая глазами четкую линию берега, не укрытую обманчивым ковром ряски, и нашёл. Наёмник рванул вперёд, прислушиваясь к всплескам под ногами бегущей за ним девицы, и вдруг упал. Он вытянул руки вперёд, нашёл под ладонями твердую земли и попытался встать, но увяз только сильнее. Всплеск за ним за тих. Наль, кажется, остановилась.       — Чего ты там встала? Помоги мне, дура! Я не могу встать!       Девчонка промолчала. Она обернулась: тонкая прозрачная стена ещё сдерживала мавку, но времени у них оставалось мало. Наль бесшумно склонилась — он вдруг почувствовал её стопу на своей спине — и девка, коротко наступив на него, чтобы не утопить сильнее, наспех перепрыгнула на твёрдую кочку. Риенс раздражённо зарычал.       — Давай сюда руку, рыжая. Давай. Нужно выбираться.             — Миленький... Подожди...       Наёмник поднял на неё глаза. Девчонка тихо опустилась перед ним на колени, придавила ладонями его запястья к замшелой кочке и подалась вперёд. Он ведь и не понял сперва зачем; только почувствал, как чужие горячие слёзы обожгли его кожу вместе с неловким прикосновением. Девка поцеловала его в щёки несколько раз и заскулила как-то виновато и тоскливо:       — Ну, прости меня, миленький, нам вдвоём никак... Прости... Ты только не держи зла, миленький... Я хочу жить...       Она отпрянула. Риенс попытался ухватиться за её подол, но не успел. Девка в последний раз взглянула на него. Поджав губы, она сделала несколько шагов назад, а затем развернулась и скрылась во мраке чащи.                                                                                     * * *       Тяжёлая от воды ткань липла к телу холодом и слизью. От её пахло илом, кровью из свежих ссадин на ладонях и белых коленях, болью и страхом. Она сбивчиво и неровно пела что-то себе под нос, пока бежала, чтобы не слышать криков за своей спиной. Её жизнь стоит дороже трусости. Так она себе говорила. И уходила дальше, боясь обернуться. Наверное, хорошо было бы найти ведьмака... Да, ведьмак был бы кстати...       — Ну, с-саплутала?       Девица испуганно замерла. Осмотрелась. Никого. Может, показалось?..       — Потойти поплише... Кута так с-спешишь?       Она не сразу поняла, куда смотреть. Где-то наверху под страшным в силе своей движением заскрипела сухая ветка, а потом обломилась. Наль подняла глаза. Кто-то склонился к ней, и в ночной темноте она не сразу разглядела то, что должно было быть лицом. Среди крупных, как полосы берёзовой коры, старческих морщин выделялся массивным наростом нос и уставшие, по-жабьи расплывшиеся и печальные глаза. Огромная голова сидела на крепкой, широкой шее с редкой и грубоватой шерстью, и шерсть эта покрывала всё оставшееся тело. Великан, в три косых сажени ростом, протянул к ней широкую, с крючковатыми пальцами руку и неловко утёр мокрую и разгорячённую от слёз щёку.       — Ты мафка?..       — А ты — чугай? Лесной человек?       — Чукайс-с-стер...       — Я — не мавка.       — Пахнеш-ш-шь маф-фкой.       — Я убежала от лоскотухи, дидько, — девчонка вдруг вцепилась в грубую и жесткую, как сухое дерево, ладонь, и заплакала. — Дидько... Помоги...       Старик склонился ниже. Грустные, лягушачьи глаза смотрели на красивое, вспухшее от слёз лицо и спутавшийся в грязи и тине медный волос. Он шумно вдохнул её запах.       — Кте?..       Слова давались ему тяжело. Скрипучий голос старого великана резал уши, и всё-таки девка прильнула к лесному человеку, обеими руками обняв косматую шею.       — На болотах, дедушка. Там... ещё один. Он упал, а я убежала. И теперь она, наверное, его нагнала...        Чугайстер заскрипел, он неторопливо и спокойно отцепил от себя девичьи руки, взял её крохотную ладонь в свою и устало замычал:       — Фети.                                                                                     * * *       Маленькая сука... Риенс смотрел ей вслед и не верил, что такое могло произойти. Дрянь, а не девка. Он, конечно, хотел её оставить, но не сделал этого. Почему?.. А почему она — сделала? В бессильной ярости наёмник ухватился за мшистую поросль и попытался подтянуться выше и выбраться на кочку, но за спиной вдруг послышался хриплый смешок.       — А ведь она не подошла к Ратше... Она сказала тебе об этом?       Риенс обернулся и поморщился; почему-то задавило тяжестью между лопаток.       Доляна обошла его и присела на корточки у самых его рук. Юбка водяницы задралась; Риенс невольно взглянул на обнажённые мертвые бёдра и треугольник чёрных завитков на девичьем лобке.       — Нравится?..       — Ну, что ты хочешь, тварь? Притопить меня здесь решила?       — Как грубо! А ведь я тебя не обижала, — Доляна со смешком передвинулась, уселась на колени и поправила рукой обрывки ткани, пряча свою наготу.       — Зачем ты за ней пришёл?       — Надо было — вот и пришёл.       — Невеста? — заулыбалась мавка. — Или сестра?       Риенс, почему-то, усмехнулся:       — Племянница.       Доляна пожала плечами.       — Красивая. Но такая трусливая. И слабая. Когда я её увидела в доме Раши, я захотела, чтобы она стала моей сестрой, а она отказалась. Тогда я пообещала ей, что оставлю в живых пастуха, если она согласится, но она спряталась за белым кругом и плакала. Знаешь, она ведь так странно ревела — мяукала, как котёнок. И когда Ратша умирал и звал его на помощь, она умоляла его замолчать...       — Заткнись, а?       — Может, ты мне в братья или женихи сгодишься?..       Риенс оскалился:       — Что, девка, у живых мужиков на тебя не вставал?       Лицо мавки скривилось. Россыпь мелких ожогов от соли стала чуть ярче. Он задел её и увидел это. Где-то внутри заиграло приятным огнём злое торжество.       Доляна наклонилась ниже:       — Тебе всё равно от меня никуда не деться.       Риенс поморщился, попытался снова подтянуться на руках, чтобы не увязнуть глубже. Шумница насмешливо потянула его за пальцы, отцепляя от спасительной мелкой поросли, а потом вдруг заверещала — страшно и не человечьи. Резкое сильное движение подняло её в воздух, и Риенс увидел у темнеющей стены леса знакомую фигурку. Девчонка бросилась к нему, перехватила ладони и потянула на себя, всем своим жалким весом упираясь в землю. Он приложил усилие, сделал рывок вперёд, обхватив её за спину, и медленно пополз выше.       В это время снова завизжала мавка, и наёмник бросил взгляд за плечо вытаскивающей его медички. Обросший грубой, почти кабаньей шерстью великан наступил когтистой стопой на бледную ногу шумницы и, перехватив вторую крючковатыми пальцами, тянул выше. Риенс почувствовал, как тёплые руки медички крепче сжали его, в попытке помочь выбраться из тины, но не мог отвести взгляда от того, что происходило за её спиной.       Механическими, грубоватыми рывками великан тянул ногу мавки выше, пока, наконец, не послышался странный треск — это лопалась мёртвая кожа и разрывались хрящи и мышцы. Старик гулко и скрипуче запел:       — Фотяница, лесофица, ах, шальная ты тефица: отфяшис-сь, откатис-сь, у терефни не каш-шись...       — Век тебе с людьми не жить, ни недели здесь не быть, — тихо подпела рыжая.             Риенс сглотнул: зверный вой мавки не перекрикивал тихую девичью песню. Он не мог этого понять. Старый лесовик загудел, а потом потянул крепче, и отчаянный крик лоскотухи вдруг превратился в сдавленное хлюпание.       — Фек шила п ф реке клубокой, на ос-с-сине на выс-сокой...       — Мне с тобою не водиться, на застолье не кумиться...       Чугайстер, кажется, улыбнулся. Жилистая сухая рука подняла выше половину мавки: что-то тихо захрустело. Риенс отчаянно тряхнул головой, сбивая налипшие пряди с лица, чтобы ещё раз взглянуть на великана. Ему не показалось. Старый лесной человек ел разорванное тело мавки, кажется, не замечая их.       — Идём, — девица снова потянула его на себя. Чародей снова привстал и медленно выполз на холмик. Он рухнул совсем рядом с медичкой, но та больше к нему не прикоснулась. Она смотрела на чугайстера. Риенс видел, как задрожали её губы.       — Дидько...       Великан ответил не сразу. Он оторвал и с гулким звуком проглотил кусок. Когда его взгляд обратился к сидящей на мхах девчонке, в его руке ещё оставалась верхняя часть навьего тела. Риенс как-то неосознанно глянул на разодранную грудь и подавил в себе тошноту: из безжизненной половины мавки окровавленными трубками свисали трахеи.       — Ш-ш-што хочеш-шь?       Наль осторожно встала на ноги и поклонилась.       — Спасибо, дедушка.       — М-м-м... С-с-спасла с-с-сфоего?       — Спасла, дидько. Спасла. Спасибо тебе ещё раз.       Старый чугай заскрипел; он наклонился, подцепил медленным движением оставшуюся часть убитой мавки и, развернувшись, устало побрёл к лесу.       Девка, наспех утерев рукавом слёзы, обернулась на чародея. Риенс молчал.                                                                                           * * *       Дождь занялся ещё до рассвета. Когда они вышли к деревне — измождённые, замёрзшие, пропахшие илом и кровью — дорогу размыло окончательно. Путники хранили молчание. Над маленькой одинокой деревушкой свинцовой тяжестью наливались тучи. Значит, придётся задержаться и больше заплатить за постой. Риенс шёл позади. Он думал о том, кем была эта девчонка, и раз за разом возвращался мыслями к жабьему лику лесного великана, к разорванному телу мавки и к детской песенке, звучавшей над топями. Он вспоминал, как легко перепрыгнула через него молоденькая медичка, как извинялась, касаясь дрожащими губами его щёк, и не был уверен, что она собиралась вернуться за ним. Но ведь он жив... Девчонка шла перед ним, и он сверлил глазами её худенькую спину. Почему она сбежала от Артауда Террановы? Что делала в этой глуши? Он не знал.       У самого дома старосты она ускорила шаг, юркнула к закрытым ставням, через узкую щель пытаясь понять, не проснулись ли хозяева. Некоторое время она так и стояла у закрытого окна, не решаясь постучать, а потом обернулась:       — Ты злишься?       Риенс удивлённо вскинул бровь. С чего она вдруг спросила?       — Я хочу отмыться и поесть.       Девчонка помедлила, но потом кивнула и, чуть перекрикивая дождь, ответила:       — Я попрошу хозяйку стопить баню и подать что-нибудь к столу.       — И водки.       — И водки.       Под шагами молодой медички тихо скрипнуло размокшее деревянное крыльцо и она вошла внутрь. Риенс, почему-то, заходить не стал. Он смотрел сквозь прибивающий одежду к коже ливень на новенькую дорожную кибитку и думал, как долго ещё будут идти эти дожди. Ему отчего-то сделалось пусто и тоскливо. Он поймал себя на этом, торопливо заглянул собственные мысли и разозился: какая глупость — тоска. Он просто устал. Ему нужна горячая вода, чистая одежда и тёплая кровать. К моменту, когда он выспится, эта минутная слабость забудется.       — Ба-а! — расправив над головой плотное рогожевое полотенце, некрасивая Самоха выскочила на крыльцо. — А мы-де думали, вы у Ратши-то спать стали, милсдарь...       Риенс промолчал.       — Ну, племянница ваша за всё уплотила, вы-де не переживайте шибко. Сейчас стопим баньку-то... С трапезой, правда, обождать надо — только за хлопоты взялась...       Ответа она не дождалась. Да и если бы наёмник что-нибудь ей сказал, толстая, но добрая Самоха уже не услышала бы его слов — неуклюже и торопливо она поковыляла к бане.       Через мгновение на отсыревшем крыльце показалась и его невольная спутница. Она юркнула к нему, перехватила за руку и настойчиво потянула к кибитке.       — Грязная скотина. Значит, сунул свой нос...       — Моё любопытство ни в какое сравнение не идёт с твоими выходками, девочка. У меня осталось много вопросов.       — Кто тебе позволил запускать эти гадские руки в мой скарб?       — А кто мне ответит, что за хищный пень сожрал мёртвую девку? Может, и у тебя в пасти лишний набор зубов затаился, а ты стесняешься показать?       Девчонка сбавила ход, поглядела на него устало и зло, но промолчала и вошла внутрь. Риенс поднялся следом. В кибитке было тише.       — Кто это был, Наль?       — Деревенские сказочки я оставляю при себе.       Он сморгнул, но потом убрал мокрой ладонью налипшие волосы со лба и усмехнулся. Вот ведь маленькая дрянь... Она замолчала и спешно кинулась перерывать свои вещи — не то, чтобы удостовериться, что ничего ценного не пропало, не то, чтобы что-то в оставленном им бардаке отыскать. Чародей с ленивым ожиданием наблюдал за этим мышиным копошением. Скольких камней она не досчитается?.. А писем?.. Почему-то воспоминание о его маленьком воровстве в эти мгновения злым удовлетворением растекалось внутри.       — Что-то ищешь?       — Твою совесть.       — Пошарь в закромах. Наверняка там мы найдём там не только её.       Наль подняла глаза.       — Ты, мелкая сука, втянула меня...       — Ты сам за мной пошёл.       Наёмник опешил. Как кипятком ошпарило снаружи и внутри. Исправлять его вздумала? Мразь. Наглая девчонка. Мелкая, рыжая сучка. Дрянь. Ведьма. Векша. Векшица...       — Я не пожалею сил и средств, чтобы тебя отблагодарить.       Риенс не понял.       Уставшая целительница всё-таки подцепила из сундука чистую рубаху — широкую, боклерского тонкого хлопка — и отрез сухой махры. Она приблизилась к наёмнику. Риенс, почему-то, напрягся.       — Бери. Бери и торопись в баню. Самоха, наверное, уже...       — Срать я хотел на Самоху. Ты меня чуть не угробила.       — М... Извини.       Наль коротко поджала губы. Риенс видел: она хотела сказать другое. Она хотела снова напомнить ему, что не звала его, что он сам сунулся в дом пастуха и вляпался в историю с лоскотухой. Он сам. Она не виновата. Он не имеет права её в этом обвинять.       Но ведь там, на болотах, эта змееглазая сучка...       Он вдруг замер.       Вот что не так.       Снизу вверх, совсем рядом, прямо и спокойно на него глядели светлые медные глаза с узким вертикальным зрачком. Как это он сразу не...       — Я тебе за всё заплачу, — тихо повторила она, всё-таки вынуждая чародея взять в руки сухую ткань. Он со странным волнением ощутил её короткое прикосновение. Девица к нему прижалась. Всего на секунду. Он понял зачем, лишь когда скрипнула дверь кибитки.       — Иди первый. Самоха уже развела огонь. Успеешь привыкнуть к пару.       Девчонка разговаривала со старостой. Чистая, тёплая после доброй бани, оставляющая за собой мягкий запах разогретого дерева и каких-то исключительно женских притирок. Она сидела совсем рядом с Риенсом. Он бы ею увлёкся на пару дней, если бы не злился: чародей не хотел рассказывать деревенским о том, что произошло в доме пастуха и на болотах — слишком был велик риск стать главной причиной бед в глазах всех кметов. Наль же говорила прямо: она с самого начала поведала историю, что по просьбе Самохи решила проведать пастуха и столкнулась в его доме с мавкой по имени Доляна. Тогда Самоха тревожно и виновато закудахтала: она ведь не знала, накликала беду, дурная клуша... Риенс поморщился: он не хотел слушать рассказ медички и смотреть на встревоженные лица старосты и его жены. Признаться, вид горячей сытной похлёбки его устраивал больше. И он занимался похлёбкой: опустошил свою миску, покосился на девчонку, умыкнул у неё вторую посудину и расправился и с ней. Девка глянула на него искоса и усмехнулась, но возражать не стала. Почему-то стало спокойнее.       — А вы-де... ну, милсдарь, счастливый человек: да чтоб в семье и под рукой знахарка была — большая удача. Рукастая у вас племянница. Сами-то не изранились? — староста лениво повернул голову в его сторону.       Риенс поморщился.       — Нет.       — Ну, слава пращурам... Вы, наверное, не кровники...       — Вдовец моей родной тётушки, — вдруг вмешалась девица. — Вечный мир её праху. Прекрасная была старушка. Только под старость лет совсем оглохла, занемогла, ходила под себя — только успевай тюфяки выстирывать. Жаль бедняжку, но такая у них с моим дядюшкой любовь была...       Под столом наёмник нашёл её колено ладонью и сжал. Он почувствовал, как мелко дрогнула от боли девка, уловил короткую гримасу и отпустил.       — Ох... А как он горевал, милые люди... Кто бы мог подумать: молодые мужчины редко бывают постоянны в своих чувствах и верны своим женщинам, тем более — пожилым.       Риенс попытался снова её ухватить: девчонка вспорхнула со скамьи и оправила платье.       — Мы бы, господа добрые, отдыхать пошли... Дождь перестал; авось, к завтрашнему утру дорога и просохнет, а мы бы день и ночь поспали. Устали уж очень...       Самоха засуетилась:       — Вам, может, водочки с собой дать. Ну, на сон крепкий?       Девушка улыбнулась:       — Прошу. Будем очень обязаны.       — Маленькая дрянь... — он пыхтел куда-то в её затылок, пока она поднималась по ступеням кибитки и открывала дверь. — Кто тебе позволил, ехидная ты с...       — Ты других эпитетов для женщин не учил?       Риенс сморгнул. Девчонка придержала рукой дверь и кивнула:       — Заходи. Есть что обсудить.       Он послушался. Здесь, внутри, было тихо, сухо и тепло. Чародей не церемонился; он вальяжно развалился на её подушках и тут же откупорил переданный Самохой пузырь. Наль почему-то села чуть поодаль.       — Если не уедем завтра, застрянем тут до весны. Хоть с кибиткой, хоть без неё. Будь готов выезжать к полудню.       — Волю почуяла?       — Скорее желание всю зиму ютить свой зад не в глуши, а за тёплыми и крепкими городскими стенами.       — Все капризы твоего зада я успел познать, пока шастал с тобой по болотам.       — Понравились?       — Капризы?       — Болота.       Риенс усмехнулся, коротко пригубил водки и поморщился. Зачем он тогда за ней пошёл? Почему во всё это вляпался?       — Ты что-то говорила об оплате, девочка.       — И от своих слов не отказываюсь, — медичка пожала плечами. — Ты очень помог мне. Не хочется тебе льстить, но ведь без тебя я бы не справилась.       Он заулыбался.       — И, если бы ты не вытащил меня из того дурмана, я бы погибла.       Риенс приподнялся на локтях, сквозь сытый и довольный прищур наблюдая за ней. Пусть, пусть благодарит...       — Если плата в двести новиградских крон сверх того, что ты успел умыкнуть, тебя устроит...       — Триста.       — Двести пятьдесят.       — Двести семьдесят.       — Двести шестьдесят.       — Сойдёт.       Она кивнула. Ощущение быстрой наживы отозвалось у чародея приятным послевкусием на языке, но Риенс, впрочем, заканчивать разговор не спешил:       — Почему ты сбежала от Террановы?       — Ты бы хоть постеснялся.       — Чего?       — В девичьих мелочах можно найти много вещей, которых мужчины видеть бы не хотели.       — Я не брезглив.       — Личные дневники, любовные письма, наивные стихи о великой любви и чистоте...       — А ты пишешь?       — Любовные письма?       — Наивные стихи о великой любви и чистоте.       — Конечно! — она вскинула брови. — Хочешь, прочту?       — Ну, валяй...       Девчонка кашлянула в кулак и приосанилась:       — Старый жук свою Жу-жу сватал голому ежу. Заупрямилась Жу-жу: «Не хочу идти. Скажу: лучше с магом возлежу, чем отдам себя ежу».       Риенс закатил глаза, но всё-таки рассмеялся.       — Вот сука... Ладно... Куда ты уезжаешь? Мне нужно добраться до Оксенфурта.       Наль отвлечённо поправила подушку и задумалась. Может, она и впрямь не знала, куда ехать дальше... Чародей не понял её промедления, подтянулся выше, чтобы лучше её рассмотреть, но девушка вдруг заговорила:       — Еду до Новиграда. До переправы через Понтар нам с тобой по пути.       — Славно, девочка. Значит, довезёшь до ворот.       — Разумеется.       Риенс довольно хмыкнул, снова сделал глоток, а потом всё жё поднялся. Ему нужно было поспать. Мягкость расшитых и пышных подушек его баюкала, но оставаться здесь — с ней, в кибитке — он не хотел. Он ещё ясно помнил задорный мотив детской песенки над болотами и жабьи глаза великана.       — Ты... не ходи в гостевую, оставайся здесь и спи крепко, девочка. Встретимся поутру.       Наль молча и согласно кивнула.       Наёмник устало побрёл к выходу, но у самой двери вдруг остановился и повернулся, чтобы увидеть её снова. Светлые глаза со змеиным зрачком смотрели на него с усталым любопытством.       — И всё-таки, Наль... Почему ты сбежала от Артауда Террановы?       — Потому что магия, Риенс, не способна решить всех проблем.       Дверь за чародеем захлопнулась.