Часть 1

      Глубокий медленный вдох. Эрагон задержал воздух в груди, позволяя крови наполниться кислородом. Сложенные на коленях ладони ощутили слабое покалывание. Плечи опустились. Застывшее на тысячи лет лицо, казалось, не могло выражать настолько мало. Лишь дрожание ресниц выдавало в каменном изваянии живое существо.              — Ты снова много работал… — тонкие пальцы касались висков, смягчая мигрень своей прохладой. Они нежно кружили у самой линии роста волос, практически сливаясь с ними белизной. Веки ангела оставались закрытыми, и только поистине острый взгляд смог бы уловить в привычной маске не отрешённость, но безмятежность.       — Как и всегда.              Раздавшийся смешок заставил Верховного серафима приподнять уголки губ. Его голова покоилась на чьих-то коленях, баюкающие движения и голос, настолько тихий, что его могло поглотить малейшее дуновение ветра, снова стали той самой гаванью, куда хотелось возвращаться.              — Что делать дальше?              Лёгшие на скулы ладони, в противовес пальцам, были тёплыми. И мягкими, почти как материнские, позабытые, отпущенные птицей из памяти давным-давно.              — Я не знаю, что тебе сказать на это.       — Что угодно.              Многолетнее, даже многовековое наваждение лёгкой поступью захватывало напряжённый до точек перед глазами ум. Прикосновение ко лбу уняло желание хмуриться. Девушка осторожно провела вертикальную линию от переносицы вверх, повторила движение, другую руку подкладывая под тонкую шею с выделяющимся адамовым яблоком.              Эрагон вздохнул, ощущая, как головная боль плавно сходит на нет. Белое облачение грозилось испачкаться от земли и травы кругом, но о том не было смысла беспокоиться. Точку соединения черепа с позвоночником слабо массировали, посылая по остальному телу приятное расслабление. Не счесть дней, когда предпринимались попытки понять природу своей болезни. Помешательства. Иначе назвать видения было нельзя: сила, что по брошенному Шепфа жребию текла по венам и жилам, не связана с предсказаниями и снами. В моменты, подобные этому, мужчина и не спал — тонкая грань, отделяющая сознание от бессознательного, звенела подобно гитарной струне, не давая отпустить объективную действительность. Первое серьёзное ранение он встретил стиснутыми зубами, но ночь после него украсила эта незнакомка, ласково и бережно сжимавшая плечи и слушающее чужое беспокойство с неподдельным вниманием. Тогда молодой ангел не испугался: воспалённая рана могла принести с собой и не такое. Второе её появление было тревожным знаком. Как и все, что следовали за ними из года в год.              Жена Сатаны VIII, Лилит, мучилась от собственного дара, что отсёк способность различать реальность в плеяде вероятностей. Другой бессмертный, владевший искусством сноходства, так и не смог выбраться из очередного путешествия по иллюзорному. Эрагон возвращался всегда. Оттуда, где его с радостными словами встречали, и откуда провожали, будто навсегда. Места, где ангел появлялся, разнились раз от раза, но везде было тихо. И хорошо. Сначала от бесед. Затем от близости и объятий.              Бывший Главный советник спускался на землю мало и редко, но даже так имел представление о безумии. Не временном, появлявшемся в пылу битвы, в горе или бесконечном счастье. О той душевной болезни, что заставляла человека жить в несуществующем мире. Что пугала или манила, но всё равно отличалась своим нездоровьем и приносила окружающим боль. Обитатели Небес и Ада были от неё избавлены — кроме тех немногих, кто оказывался бессилен перед дарами Шепфа. Даже те, кто слыл особенно жестоким или, напротив, аморфным, сами выбирали этот путь: это никогда не связано с физическим, будь ты хоть ангелом, хоть демоном, тогда как люди могли с помощью пилюль избавляться от галлюцинаций, телом укрощая разум. Но от его недуга лекарства не существовало.              Пальцы потёрли мочки ушей. Принялись перебирать светлые волосы, поглаживая кожу головы.              — Мне кажется, как раньше уже не будет. Ты приспособишься; не из-за необходимости подчиниться кому-то, но к собственноручно построенному порядку.       — Вновь строить, вновь разрушать. Круг за кругом…       — …и день за днём.              Она не называла имени, говоря, что не имела отца или матери, которые нарекли бы её. Она была бесплотна ровно настолько, насколько и телесна: едва уловимая, неспешная, как замерзающая река, но всегда настоящая, такая, которую возможно почувствовать, как теплоту солнца. Эрагон, напоминавший в юности бушующие подземные волны, становился спокойнее вслед за ней. Принял за аксиому, что её нет, но она существует, как осколок его собственного сознания, покорёженного и проржавевшего. Никто иной о ней не знал, но этими нестрогими руками в том числе ковался характер Верховного серафима. Этими волосами пахли переговоры, медитации, тренировки и сражения. Этот шёпот вёл в путешествие, благодаря которому обретался и оттачивался талант и появился лучший друг — белый трёхглазый ворон, настолько же мудрый, как взгляд этих глаз.              Не было лукавства в сказанном Мальбонте о причинах отсутствия своей семьи. Эрагон никогда бы не стал следовать за призраком — искать ту, которой нет. Девушка сказала о том без лишней эмоции, как о свершившемся факте, горчившем на ангельских губах. На вопрос, кем является незнакомка, она без уклона ответила, что собой. Просто есть. Но где?              — Я побывал на Небесах, на Земле и в Аду, в огне и воздухе, в разбушевавшейся стихии и абсолютном штиле.       — И я там была. И я сейчас здесь.              С того разговора минули века. Вновь к нему вернуться заставила Чума, вытащившая из Небытия павшего от предательского клинка мужчину.              — В Небытии тебя быть не может. Там никого и ничего: ни личности, ни желаний, ни терзаний. Кажется, что я почти позабыл не только себя, но и тебя. Больше сотворённых пространств нет.       — Даже тысячелетия жизни не могли дать абсолютного знания. Возможно, я приду сама, возможно, исчезну в миг, когда ты отправишься назад. Это не объяснить и не понять. Можно принять.              И Эрагон принял. Ласку и заботу. Внимание. Отвечал тем же самым, час от часу отчаиваясь и обретая надежду. Ожидая.