Часть 1

Возможно, все меня ненавидят. Я главный хулиган школы. Меня все боятся. Учителя не могут даже замечание сделать, а ученики старательно обходят меня за три мили. От моей пожелтевшей (хотя раньше была белой) рубашки уже не отстирывается кровь, поэтому я её выкинул в окно и стал ходить в красной футболке, чтобы все меня видели и заранее опасались. Нравится ли мне такая жизнь или нет — это неважно. Я сделаю, что угодно, чтобы все забыли, кем был мой отец. Он был уродом. Мама для него ничего не значила, как и я. В один день он бросил нас, а через неделю маме позвонил полицейский. Это было по поводу убийства. Мой ёбанный отец убил добросовестного мужчину, который был таксистом и отвозил пьянчугу в сказанное место. Не за что погиб человек, потому что этому мудаку ЗАХОТЕЛОСЬ, шило в жопе завертелось. Разве так можно? Мне было на тот момент одиннадцать, я уже тогда буйствовал и дрался, но не так, как сейчас. Пошли слухи, мол я сын убийцы. Тупые дети смеялись над мной. Они знали мой характер, поэтому специально доводили меня до белого колена и убегали по разным сторонам. Я быстро уставал и злобно топал ногой. Меня бесила собственная слабость. Тогда я решил, что буду один, что все вокруг мои враги. Мама после многих допросов полицейских окончательно перечеркнула этого муденя из своей жизни. Она развелась с ним, продала его квартиру, и мы переселились в более маленькую, но более уютную и приятную по атмосфере. Сменила фамилию и поменяла мои документы тоже. Она выбрала работу, о которой мечтала. Мы стали жить намного лучше. Если бы не мои приколы. При маме я сдерживался, но постоянные вызовы в школу скрыть было невозможно. Она начинала один и тот же разговор после посещения кабинета директора: «Почему ты не хочешь заводить друзей?» Она не осуждала меня за драки или плохие слова, просто хотела, чтобы я не был одиноким. Ведь именно из-за отчуждения от остальных так и происходит. Некому меня приободрить, некому встать на мою сторону. Иногда кажется, будто все вокруг считают, что именно я убил кого-то, а не тот мудень. Он, кстати, получил пожизненное. За пять лет мы ни разу его не посетили. Чтоб его в очко выебали, да пусть об стену головой бьётся, нам-то что? *** Что не день, то новые разочарования. Эти выблядки, которые зовутся «одноклассниками», просто мечтают, чтобы я никогда не появлялся в поле их видимости, но я только рад, что они так много обо мне думают. Свыкнувшись с этой ненавистью, за угрожающей улыбкой я пытаюсь скрыть скручивающуюся боль в груди. Как бы я стойко не принимал эти взгляды и шептания, мне было грустно. Хотя, что поделать? Для сохранения своих нервных клеток и энергии им проще представить, что меня не существует. Я бы тоже так хотел сделать, но их тупые рожи настолько бесят, что кулаки сами чешутся. Что же можно сказать про мою успеваемость? Ну, по большей части эти выблядки ненавидят меня ещё больше, потому что такой хулиган как я умудряется стабильно выдерживать уровень ударника, хотя на уроках так впадлу отвечать, а также сдавать устную домашку. Готов не драться и не хамить, чтобы мне было позволено не выходить к доске. Первый урок, английский, был настолько скучным, что я заснул, подперев рукой голову. Но вдруг меня что-то дёрнуло. Я открыл глаза и увидел перед собой старосту. — Не спать, Голубев! — ставит руки на пояс и морщит носиком. Наверно, это единственная смертница, которая может упрекать меня по всяким мелочам. Весь класс крестится за неё, когда она подходит ко мне и разговаривает на повышенных тонах. Это невысокая девушка, свои русые волосы заплетает в эти дурацкие косички, будто в первом классе, бесящее яйцеобразное лицо, розоватая кожа и круглые очки с тонкой чёрной оправой. Вся морда усыпана в этих противных веснушках. И этим затягивающие чёрные сверкающие то ли от злости, то ли от неприязни глаза, от которых так и хочется уйти. Одевается всегда как монашка: тёмно-синее платье до колен с длинными рукавами, белый вычурный фартук, белые матовые колготки, чёрные блестящие туфли на квадратном каблуке. Каждый день так одевается. Злоба аж берёт. Даже я иногда меняю любимую красную футболку на какие-то рубашки или кофты. «Овца очкастая,» — громко цокаю и ложусь на парту, дабы ещё поспать. — Вставай, Голубев! — топает ногой, в ушах прям звенит от цоканья её каблука. — У нас урок будет в другом классе! — Отвянь, мымра, — машу ей рукой, давая понять, что вообще не готов куда-то идти. — Пошли! — она вдруг хватает эту мою ладонь и тянет вверх. От такой наглости я удивлённо глотаю воздуха побольше и встаю на ноги. Староста копчиком сталкивается с соседней партой, от чего та уезжает назад, а девчонка чуть не падает, однако я ловлю её руку и задираю себе за голову. На её тупом лице читается испуг. Очки слегка сползли с носа. Чёрные словно бусинки глаза направляются на меня и прям жалостливо сверлят во мне дырки. По щеке стекает капелька пота. Она немного морщится от того, что я слишком сильно сжимаю её руку. Я наклоняюсь к ней ближе и ровным тоном произношу: — Чего в слове «отвянь» было непонятного? — её дыхание заметно учащается, да так, что грудь ударяется прям в меня. — Я… я не хотела, ч-чтобы ты пропустил урок, — заглатывая всё больше и больше воздуха, блеет она. — Да посрать, что ты там хотела, — хмурюсь и тяну её руку выше. Она невольно корчится и встаёт на носочки. — Занимайся своими делами, овца, — второй рукой толкаю её к той сдвинутой парте, быстро собираю вещи и покидаю класс, чтобы не получить новую дозу злобных взглядов и неодобрительных перешёптываний. Я не люблю касания. Всегда хочется оторвать руки тем, кто думает, что может прикоснуться до меня без веской причины. А эта дура окончательно хочет получить. Прям нарывается. Бродя по коридорам весь злой и нахохлившийся, нахожу учителя биологии и узнаю, в какой кабинет надо пройти. Перед этим останавливаюсь на небольшой лестнице, ведущей в подвал, где и расположены раздевалки. «Поскорей бы каникулы», — размышляю почти в полной темноте. Раньше здесь была всякая шпана, которая курила, ой, прости, парила вейпы, потому что тут нет камер. Я их разогнал с начала учебного года и теперь ошиваюсь поблизости, чтобы никто не творил всякие дела на моей территории. Такие дауны, как они, понимают только язык кулака по роже. — Эй, Голубев, — слышится до боли знакомый (в плохом смысле) голос старосты. Она правда временами походит на овечку своим блеянием. — Я вроде по-русски сказал отъебаться, — ворчу, не посмотрев на неё. — Ты забыл ручку в классе, — не так уверенно как раньше говорит она. — Выбрось её, у меня всё равно есть запасная, — цокаю и ставлю локти на колени. — Но эта почти что новая, даже есть «шапочка» на стержне. — Да насрать мне на эту ручку, непонятно? — дёргаю головой. Гордыня не позволит мне забрать её, одно дело, если бы я сам заметил пропажу и нашёл, но это совершенно другое. — Тогда я себе оставлю! — как-то радостно ликует она. Я хотел было повторить свои слова в ещё более грубой форме, но отмолчался. Девушка убежала, хихикая. Дура, на то и дура. *** Осталось пережить одну неделю до начала зимних каникул, чтобы сидеть дома и носу не высовывать. Мама была вся в делах и носилась то от плиты, то от своей комнаты. Работа дизайнера она такая, суматошная немного. Ей давно надо купить ноутбук. В этих перебеганиях она снарядила меня в поход до магазина. Я побурчал, но пошёл, иначе лягу спать голодный. Список продуктов был небольшим: хлеб, яйца, приправа, килограмм мандаринок, если будут хорошими, и томатная паста. Иду по чистым от снега дорожкам, шмыгаю носом и глубже запихиваю руки в карманы. На улице уже стемнело. Было в районе минуса двадцати пяти градусов, а я в обычных тёплых штанишках. Не знаю, насколько их хватит. До магазина было около шести минут ходу, и я чуть не расплылся в улыбке от приятной теплоты вокруг. Сменив довольную гримасу на обычную, беру корзину и первоочерёдно иду в хлебобулочную зону. Весь хлеб, что остался, был вчерашним или позавчерашним. Я на отвали закидываю первую попавшуюся буханку, потому что завтра мамка по любому купит свежий. Яйца уже брал осмысленно. Насчёт приправы и томатной пасты не парился. Смотрю на корзину с продуктами и перечитываю список, который знатно помялся с моей рукой в кармане. — Мандарины… — задумчиво протягиваю и осматриваюсь по сторонам. Замечаю фрутково-овощные стенды и двигаюсь туда. Найти мандарины было не сложно. Сложнее понять, какие нужны. Понятно, что самые стрёмные брать не надо. Я приметил маленькие с тёмно-оранжевым оттенком, подумав, что они наверняка сладкие. Набрал штук двенадцать в пакет и аккуратно положил в корзину. Остоял немного в очереди, оплатил покупки маминой карточкой и всё, mission complete (миссия завершена). Со мной ещё не всё потеряно, если я могу самостоятельно покупать продукты. На выходе из магазина я не ожидал встретить старосту. Едва не опознал её, если бы не эти окуляры словно из «Гарри Поттера». — О, Голубев! — удивляется она и с улыбкой машет мне. Какое же противное лицемерие, от такого у меня живот скрутило, желчь к горлу подступила. Я тут же отвернулся от её взгляда. Ненавижу, когда меня окрикивают на улице, будь это даже дважды моя мать или лучший друг, которого не существует. Староста увязалась за мной. Разве она не за покупками пошла в магаз? Или сталкерит меня? Вот же ненормальная. Она идёт за мной так, будто мы не знакомы, просто в одну сторону. — Чего тебе надо? — резко разворачиваюсь и останавливаюсь. Она не успевает толком оценить ситуацию и с оканьем подпрыгивает. В руках у неё тоже был пакет из того магазина. Значит, не шпионила за мной, просто так вышло. В любом случае крипово, что она решила вернуться домой после того, как встретила меня. — Да ничего и не надо, — надувает щёки и крутит носком. Она явно хочет надо мной поиздеваться. Староста поправляет шарф, и от её дыхания очки запотевают. Она снимает их и пальцем протирает. Я на это закатываю глаза и отхожу в тёмный переулок. Небольшой проход между зданием и оградой выводит меня на детскую площадку. Сейчас где-то пол седьмого, а дети всё ещё катаются на ледяной горке, которую специально сделали местные взрослые. Помню, как в прошлом году катался на подобной ночью, когда вокруг не было ни души. Немного завидую невинности этих детей и радости их родителей. Иногда и всякие вопросы приходит в голову: «Чему они так улыбаются? Почему я не могу жить такой жизнью? ЧТО Я СДЕЛАЛ?» Детские обиды очень сильно скрепят в моём сердце. Это будет мне хорошим уроком. Неподалёку от площадки скопилась группа малолеток. Выглядят максимально подозрительно. Я уже видел, как толпа из первоклассников-третьекласскиков во главе некого старшеклассника скапливались в подобном месте. По школе даже некоторые считают, что именно я руковожу этими обсосами. Тупые догадки и не более. Вдруг я заметил, как они толкали какого-то пацана и девчонку помладше. Мне было кругло похую, потому что мама ждёт меня с покупками, и я прошёл мимо. Это не более чем тупое стадо, уверенное в своей безнаказанности. Пусть взрослые сами с ними разбираются. — Хватит! — раздаётся девичий голос. Староста пробегает мимо моего взора и приближается к той толпе. Похоже, те дети её родственники. Забавно будет посмотреть, как она выкрутится из этой ситуации. Как там в приколе было: «Не хватает пива и чипсов!» — Прекратите обижать беззащитных! — кричит и закрывает собой. — Совсем ошалели, толпой двух детей окружать. — Овца, за словами следи, — выходит тот самый старшак в синей куртке с оранжевой шапкой. Я напрягаюсь. На вид дам ему лет тринадцать, класс — седьмой-восьмой, больно дерзкий. — Он, — указывает на пацана, — забрал наше. Староста перехватывает за спиной из рук малого некий предмет, похожий на какой-то металлический обломок. — Это просто мусор! — не успокаивается староста. — Мы пойдём и выкинем его в мусорку. — Эй, сказано было, что это не твоё, — толкает девушку в плечо, мелкие обсосы подрываются с мест и пихают тех детей. У меня в жилах кровь стала закипать. Дело было даже не в том, что это ЧЕЙ-ТО мусор, а в том, что этим придуркам хочется веселья, тупое стадо баранов, им важно унизить какого-то лоха, когда они сами такими и являются. Слова были бесполезны — староста быстро это поняла. Держа в руках ту штуку, она отгоняет младших в сторону, не позволяет им вступать в драку и то и дело оборачивается. Такой злобной мордочки я никогда у неё не видел. Староста отмахивается от идущих по пятам младшеклассников пакетом с батоном и уводит мелких, пока ей ставят подножки и толкают в спину. — Эй, очкастая, верни, и мы просто отстанем, — с усмешкой произносит тот парень. — Нет, я это выкину, посмотрим — полезишь ли ты в мусорку? — чуть бы не рычит она в ответ и получает вдруг по лицу. Оступается и падает на колени. Её очки плюхаются в снег, как и шапка. Дети подходят к ней. — Идите домой! — кричит на них и поднимается. Какой-то мелкий толстый пацан в жёлтой куртке ударяет её плечом. Староста сталкивается с другим младшеклассником, и ей заламывают руки, но она не отпускает ту штуку. Она пинает мальчика, что держит её и, не удержавшись на ногах, приземляется на пятую точку. Смотреть на это было сложнее, чем я думал. Лёгким бегом направляюсь к ним. Щёки уже не чувствую от холода, как и жопу. Хватаю за капюшон того толстяка и отбрасываю в группу таких же карапузов. Сую в руки младших старосты свой пакет со словами: «Подержите». Пока все от шока не могут понять, что происходит, тяну девушку за локоть и поднимаю её очки. — Если она — овца очкастая, то кто ты, уёба? — вскидываю подбородком. Староста утирает с лица растаявший снег и надевает очки. Её волосы все были торчком, а на скуле виднелась красноватая отметина. «Всё же ударили, вот же сукины дети!» — скреплю зубами. — А ты её парень? — скалит зубы совсем не в улыбке. Тон его голоса уже не такой дерзкий, когда он грубил старосте. — Это не важно, — тихо сходит с моих уст, я устремляюсь вперёд, закатываю рукава, чтобы ударить «вожака стада». Однако чувствую тяжесть в районе правой руки. — Прекратите, — блеет староста и прижимается. Я оглядываюсь и хочу одёрнуть руку. Хотя… ладно, победа за тобой. Выдыхаю. — Вы, сосуночки, бегите лучше к мамкиной сиське, иначе эта девушка не сможет долго сдерживать мой кулак справедливости, — сдержанно улыбаюсь. — Нам просто нужна наша штука, и всё! — разводит руками пацан. Похоже, эти псы понимают только силу, никаких слов. — Иди к хуям собачим, пока я тебе рожу твою тупую не набил! — делаю широкий шаг вперёд, несмотря на старосту. Я едва сдерживаюсь, чтобы и ей не дать заслуженную оплеуху, глубоко дышу носом. Толпа малолеток наконец расходятся. Надо было сразу, как подошёл, замахнуться пару раз, тогда можно было ещё лучше завершить конфликт. Дети с опаской подходят к нам и возвращают мне пакет. — Вас не сильно побили? — довольно грозно спрашиваю. — Всё нормально! — дёргается девочка. — Нормально, — перчаткой прячет редкие слёзы мальчик. Староста отходит к ним. Гладит их по головам и задумчиво хмурится. Под моими ногами валялась её шапка. Нагибаюсь, отряхиваю и смотрю на девушку. Цокаю, запихиваю вязанную мокрую и холодную шапку в карман и протягиваю свою чёрную, не менее тёплую и не менее стильную. — Надень лучше эту, потом можешь не возвращать, — не могу посмотреть ей в глаза и шмыгаю носом. — Ага, спасибо, — отвечает мне с улыбкой. Я на днях её чуть не побил, а она так мило улыбается. Дура всё-таки. — И… — вдруг тихо дополняет, — спасибо, что помог. — Не надо слов, просто возвращайтесь домой, — отхожу в сторону и натягиваю на голову капюшон. От одного хорошего поступка я не изменюсь, учитывая, что не хотел изначально встревать. *** Хочу, чтобы за каждый косой взгляд в мою сторону мне платили хотя бы по пять рублей, я бы стал богатым. Но из-за кое-кого я бы получил ни копейки. Староста. Она и до этого смотрела на меня прямо и настойчиво, почти никогда не избегала зрительного контакта. А сегодня… она даже не разбудила меня на перемене, не поругала за внешний вид, не согнала меня с подоконника. Ей вчера сильно досталось, наверно, поняла, что я не сразу пришёл на помощь и разочаровалась во мне. Звучит правдоподобно. По приходе домой решил, что ничего не хочу делать. Сегодня 24 декабря — праздник во многих странах. Оценки уже выставили, домашку не задали — грех не провести такой день в своей комнате за компом, смотря фильмы. После школы как раз прихватил чипсов и соку, так захотелось. Вчерашние мандаринки правда оказались сладенькими и без косточек, за ужином почти все с мамой слопали. Устроившись поудобнее и пододвинув миску с едой, я не ожидал услышать звон в дверь. Первые минут пять игнорировал, но ещё терпеть не стал. Топаю ногами и перебираю в голове всевозможные ругательства. Смотрю в глазок и в первую очередь натыкаюсь на свою старую шапку. Эта девка вообще слов не понимает. Раздражённо отворяю дверь. Девушка в отличие от меня в приподнятом настроении. Две косички торчали из-под шапки и вытягивались вперёд. Куртка василькового цвета была до середины расстёгнута, открывая вид на тёпло-серый вязанный свитер. Дальше я не стал её рассматривать и уставился на белую коробку в руках девушки. — Привет, — дружелюбно начинает она. Я молчу. — Это за вчерашнюю помощь. Пончики, — поднимает выше и улыбается. — Не ем сладкое, — кротко говорю и хочу закрыть дверь. — А твои родители? — взволнованно охает она. Родители? Думаю, она совсем позабыла, что у меня больше нет отца, есть только мама. — Не-е-ет, — недовольно протягиваю, знатно хмурясь. — Грустно, — сдаётся она и отходит назад. — Я просто хотела поблагодарить тебя. — Не надо никаких благодарностей! — рявкаю как собака. — Я помог, потому что приспичило. Если ли бы эти уроды меня не выбесили, то и ШАГУ НЕ СДЕЛАЛ! — В тебе же есть доброта, — снова блеет своим спокойным и медленным голосом. — Просто ты предпочитаешь отталкивать людей. Ты ругаешься и дерёшься, но хочешь ли ты этого на самом деле? — невинно хлопает ресницами. Моя рука резко вцепляется в воротник свитера. Прохожу пару шагов и приставляю её стенке. Коробка с глухим звуком падает на лестничную площадку. — ОТСТАНЬ. ОТ. МЕНЯ. — с нажимом скреплю зубами. На её лице снова играет тот же самый испуг и непонимание. Староста вцепляется в мою руку своими тонкими маленькими пальцами. От этого мне только сильнее хочется её прижать. — Не надо со мной разговаривать, не надо говорить хороших слов, не надо давить эту ЁБАННУЮ улыбку! Из моей пасти чуть бы не огонь извергается, грудь с каждым вдохом вздымается вверх и быстро опускается на выдохе вниз. Она же похожа на загнанную в угол овечку. Староста прекращает сопротивление и уводит взгляд. Я одёргиваю руку и отхожу к открытой настежь двери. В висок мне стреляет тупящая боль. Слишком много злобы. — Ты неплохой, — она опускается на корточки, берёт коробку и выпрямляется. — Я знаю. Вчерашний случай не первый. Летом я видела, как ты помог хромой собаке, как работал в саду какой-то бабушки, как собирал мусор. Не подумай, я не слежу за тобой, это лишь случайности, но они показывали, что ты можешь улыбаться и заботиться. Рявкать мне подзаебалось. Поворачиваюсь к ней и выдыхаю вверх. — Слушай… — собираюсь с мыслями. — Вика, — перебивает она. — Что? — Вика, — настойчивее повторяет и вскидывает бровями. «Хочет, чтобы я её по имени назвал? Как по-детски!» — Эх, Вика, — кое-как заставляю себя это сказать, — я не хочу сближаться с людьми. Это нормально, если кто-то меня ненавидит. Нельзя всем нравится. — Но если кто-то ненавидит, значит, кто-то должен любить, разве не так? — напирает она и поджимает губы. — Меня мамка любить — этого достаточно, — щурю глаза и подтягиваю плечи к голове. — Это не считается! — топает ногой. — Ой, дура, успокойся, — цокаю я, закатив глаза. — Кто обзывается, тот сам так называется, — дуется Вика. — Так только в садике и началке работает, — показываю ей язык под конец. Она пыжится пуще прежнего, но вдруг успокаивается. — Видишь? Ты сейчас спокойно со мной разговариваешь, почему с другими нельзя? — наклоняет голову в бок. Я оцепенел и смутился. — Потому что они не ты… Я сам не ожидал, что смогу такое произнести. Как бы я не обманывал сам себя, всё же наблюдаю за старостой украдкой постоянно, да и мимолётный разговоры с ней иногда поднимают настроение. Девушка покраснела от моих слов, у неё даже губы остановились на полу слове. Наверно, это самое приятное, что я ей когда-то говорил. Вот же глупый я! Надо было просто ей не открывать, И ВСЁ! *** После прихода Вики я выпустил злобу на груше, которая валялась на балконе, всё-таки посмотрел фильм и лёг спать без задних ног. Следующий день был воскресеньем. И в понедельник снова нужно было вставать в школу. Как же не хотелось. Однако мама ушла куда раньше, чем я проснулся, поэтому пришлось пересиливать самого себя. У входа в подъезд стоит Вика. И снова в той же куртке и в моей шапке. Лучше бы я ей её не давал. Делая вид, будто я её не заметил, прохожу вперёд и прямиком по дороге. Ещё солнце не встало, однако света уличных фонарей было достаточно. Девушка впопыхах догоняет и без злости и обиды здоровается: — Привет, Егор. — Ага, — гаркаю я и зеваю в ладонь. — Не вежливо так отвечать, — наигранно хмурится, а потом смеётся. Кто-то встал с той ноги утром. — Ты же не участвуешь в новогодней постановке? — это вопрос в пустоту, ибо я отмалчиваюсь. — А ты придёшь посмотреть? — Нет, — кратко отвечаю. — Не придёшь, потому что нет друзей, с которыми можно было повеселиться? Овца овцой, но она задала этот вопрос специально, желая услышать от меня что-то приятное в её адрес. Хер там плавал, милочка, больше я не поведусь. — Я просто не хочу смотреть, как дебилы пытаются строить из себя дебилов, — говорю я, согнувшись в шее. — То есть я тоже «дебилка»? — останавливается и обидчиво указывает на себя пальцем. Какое-то расстояние я прохожу вперёд и оборачиваюсь с совершенно безэмоциональным взглядом. — Ага, — вскидываю носом. Вика опускает голову и обхватывает пальцами лямки рюкзака. — Ясно, — отстранёно молвит, быстрым шагом обходит меня и переходит на бег. «Нечего так обижаться,» — произношу про себя. *** Не первый раз я обзываю её, но она впервые делает вид, будто обиделась. Нельзя быть такой наивной и глупой. Каникулы наступили намного быстрее. Новогоднее выступление девятых классов я пропустил. Я не участвую, да и у всех скорее всего настрой пропадёт, если я буду их подбадривать. Это на благо всех. — Его-о-ор! — окрикивает меня мама с кухни. — Что? — отзываюсь из гостиной. — Дядя Вова сказал, что ему с работы достался набор канцелярии, тебе нужен? — Не. — А чё так? — выходит в комнату, поставив руку на пояс. — У меня всё есть, — продолжаю отнекиваться. — Подари кому-нибудь, это всё-таки подарочный набор, — мягко предлагает мама. — У меня нет друзей, так что и дарить не кому, — хватаюсь за пульт и листаю каналы по телевизору. — А Вика? — Причём тут староста? — не глядя на женщину, вскидываю бровью. — Мы не дружим. — Я встретила её в школе, она сказала, что ты её обидел, — мама меняет тон голоса на более грубый, чтобы повлиять на меня. — Мне нет до неё дела, — оставляю канал со Смешариками и удобнее располагаюсь на диване. — Я не поняла? О нет, только не это возмущение. — Пупом земли себя возомнил? — восклицает она, махая руками. — А ну-ка поднял свою сраную жопу и пулей рванул к её квартире! Пока не извинишься и не отдашь подарок, жрать будешь только то, что приготовишь сам! И я заблокирую твою карточку, — хмыкнув, она уходит с моего поля зрения. Такое уже случалось однажды, когда я нагрубил дяде Вове. Тогда она оставила меня одного на неделю с минимальным количеством денег на карточке, пригрозив, что если я буду хавать только ролтон, то она сбагрит меня своим родителям. Я не хотел горбатиться в огороде и убирать какашки всякого скота, поэтому учился готовить. Первые творения выходили из меня в туалет, сейчас ситуация лучше не стала. Не попадай я так часто в неприятности, тогда мама бы не познакомилась со старостой моего класса. Делать было нечего. Но я не могу напрямую отдать подарок сповинной, надо как-то по-другому. Мне в голову быстро пришла идея. Я достал из сушки её шапку и положил в пакет с подарком. Набор, кстати, уже был запакован в обёрточную бумагу — довольно удобно для меня. Кинул туда же записку с коротким «прими мои извинения». Дальше настрогал ещё одну записку: «Для Виктории Корнеевой. Подарок для тебя внизу, у почтовых ячеек». Сам пакет тоже подписал: «Для Вики из N квартиры» — на случай, если добрый человек найдёт его раньше и решит передать. Делал я всё быстро и чётко. Сначала позвонил ей в дверь (она живёт в соседнем подъезде), на глазок приклеил первую записку. Сам прыжками метнулся вниз и проверил подарок. Всё было на своих местах, и я покинул подъезд. Добрался до ближайшей скамьи и упал на неё. Сердце бьётся в бешеном ритме. Я никогда не делал более абсурдных вещей. Щёки пылают. Я пропотел насквозь. Не хочу видеть её реакцию. Если увижу, то пусть свалюсь под землю. Может я правда перегнул палку, желая, что бы она меня тоже ненавидела. Но реально ли это? Эта девушка мне в лицо сказала, что знает о моей доброй натуре, то есть она понимает, что я скрываю истинного себя. Это очень стыдно. Как много она думает обо мне? Да и зачем? Чтобы дружить со мной? — просто смешно. Наверно, она хочет всем нравиться, как и я хочу, что бы меня все ненавидели. *** Звонок в дверь меня удивил. Я поспешила надеть свитер поверх тонкой футболки и собрать волосы в хвост. Надела тапочки и потянулась к глазку. Ничего не было видно. Наверно, это снова дети разыгрывают меня. Осуждающе мотаю головой, цокаю и выхожу на лестничную площадку. Слышу громкие и быстрые то ли шаги, то ли прыжки. Точно дети. Срываю бумажку и вчитываюсь в содержимое: «Для Виктории Корнеевой. Подарок для тебя внизу, у почтовых ячеек». Это прикол какой-то? Хотя не похоже на розыгрыш, этот кто-то знает моё имя и фамилию. Может из учеников школы? Спокойно спускаюсь вниз, сжимая в кулаке бумажку. На полу под почтовыми ячейками правда был подарок, на пакете тоже была записка: «Для Вики из N квартиры». Я любопытно поднимаю увесистый пакет и прохожу к лестнице, так как там был лучше свет. Раздвинув лямки пакета, натыкаюсь на свою шапку. Уже думала, что потеряла. Там же была завёрнута коробка в цветастую бумагу. По шапке сразу было понятно, кто мог сделать мне сюрприз, но верилось с трудом. Моё сердце трепетало. Было желание метнутся на улицу в надежде, что я ещё встречу Голубева, и одновременно с этим хотелось узнать, что внутри. Меня разрывало от выбора и… счастья.