И закончится сегодняшний день...

༺═──────────────═༻       Медленно-медленно, подобно двум неторопливым часовым стрелкам, ступни поворачиваются вправо — с севера на северо-восток, восток, юго-восток, юг, остановились, повисели и так же неспешно начали поворачиваться в обратную сторону. Юг, юго-восток, восток…       Убаюкивающе спокойно, практически ласково ноги очерчивали круги над неровным старым паркетом, исписанным цветками царапин, ветхой пылью, скрывавшей всë от жгучих лучей утреннего солнца. Они были голыми, грязными, покрытыми смрадом лет упорной работы. Гротескная потрескавшаяся скульптура, нечеловеческая кожа, осквернённая мазками шпаклёвки, скрывала сырое давно посеревшее мясо. Извечно спрятанные за занавесой толстых лоскутов ткани ступни увидели свет и искупались в тени, вызвали чей-то интерес. Спокойная, равнодушная в своей расслабленности их поза молчала. Я смотрел как ноги кружили в воздухе, вылавливая прорези солнца на коже. Ступни венчали парад. Их силуэт был размытым оммажем на его лицо. Каким оно было? Даже тогда, сидя перед ним на своих детских нежных коленях, я не мог вспомнить его лицо. И не мог поднять глаз. Я был пуст и так напуган.       Его голени были дряблой, скукоженной вуалью его костей. Покрытой мелкими шрамами, отблёскивающими в тени, испещрённой тёмными вкраплениями, полной складок вздувшихся вен, по которым ещё льётся давно выпитый дешëвый алкоголь, вуалью.       Приподнявшись, я протянул свои руки к ногам родителя, спрятав лицо в его холодной, влажной тени. Мои потные кисти впились в кожу мягкими подушечками пальцев, благоговейно растягивая еë. Они нервно блуждали по ссадинам, ранее не замеченным цепким взглядом, испуганно перескакивая светлые рубцы и зеленевшие гематомы, охаживали вздувшиеся вены алкоголика, цепочками разбитого стекла идущими вверх. Каким человеком ты был?       Его колени, раздробленные тяжестью прожитых лет, всегда, сколько я себя помню, мешали. Мои глаза с годами привыкали натыкаться на грузную тушу, осевшую скалой на диване, заполнявшую комнату тихими причитаниями. В такие дни я нервно, стараясь не привлекать внимания, подсаживался с края тускло-зелёного сиденья, теребя, впиваясь пальцами в ткань джинсовых шорт, изредка поглядывая на родителя издалека. Монотонный бубнёж из телевизора пролезал в его ушные раковины даже через пелену сна, пока он до обидного обыденно смотрел в никуда, не уделяя своего дражайшего для тогдашнего меня внимания ничему. Нахождение рядом всегда душило липкой, всепоглощающей тревогой, обескураживающей неловкостью и непонятным эфемерным волнением, учащающим и без того неритмичное сердцебиение, заставляющим утопать в омерзительном поту и несвязных клубящихся размышлениях. Оно было желанным и мучительным.       Вены разрастались ввысь по его телу, и мой взгляд невольно тянулся за ними. Проскакивая по потрёпанной ткани длинных шорт, испещрённых заплатками, перебегая через глубокие карманы, забитые бесполезными бумагами, чудными моему детскому взору документами, прочим разношёрстым не важным для меня мусором и конфетами, которые по редким прохладным утрам, заставляющим сворачиваться, эмбрионом скрываясь от дуновений ветра под одеялом, с огнём первых нежных солнечных лучей он оставлял для меня на пустом столе рядом с кроватью. Тогда я до звёзд сжимал свои глаза, скрывая лицо за плотными занавесами волос, рук и ткани, пока моё слабое сердце, томимое страхом и возбуждением, вырывалось из тела. И всё чтобы затем исподтишка по-детски жалобно дырявить взглядом его напряжённую спину. Он всегда знал, что я не сплю, знал, что я жду, но не ронял из уст слов, не оборачивался, предпочитал немедленно забыть, уносимый течением будничных часов. И в такие редкие моменты, прежде чем скрыться от моего ищущего взгляда за тёмной металлической дверью в очередной раз, он мог прошептать что-то одобрительное, впиваясь своим низким голосом, дрожащим тембром мне в подкорку сознания на долгие мучительные дни. Со скрипом закрывающейся двери меня ждало пробуждение. Меня ждала конфета, хранимая ореолом света. Я прятал её в уже своих карманах, оглаживая фантик при любом удобном случае, не растворяя сладости конфеты в себе до последнего. И в тот до забавного солнечный день перед ним я с придыханием опустил руку в карман в поисках отголоска прошлого. Запечатанный в узорчатой бумаге осколок пригрел ладонь, прожигая светлую кожу, жадно прилипая к ней в поисках проблесков мелких костей, вытягивая из меня тонкие нити-вены, распуская по швам руку, раскрывая мерзкую мне внутренность. Пустоту, несформировавшегося человека. Тогда всё больше вопросов, надоедливо опутавших мой разум, разодрав в клочья и предав огню того меня, уединялись громкой тишиной, бившей в набат своей фатальной неопределённостью. Почему ты бросил меня? Любил ли ты меня? А свою жизнь? Какой она была до меня? Я разрушил её? Я был твоим разочарованием? Почему за всю мою жизнь ты ни разу не взглянул меня? Ты стыдился меня? Ненавидел? Опасался, давимый тяжестью ответственности? Почему ты убил себя? Был ли ты счастлив? Был ли ты мне отцом?..       Я разжал кулак. Глухим шлепком конфета отдалась снизу, уставившись на мою обычную, как всегда здоровую и чистую руку.       Проигнорировав всё, я снова прилип к остывающему телу родителя, навеки застрявшему в моём прошлом. Ткань удерживалась старым, пошарпанным ремнём, чья бляшка солнечными зайцами отскакивала по серым обоям. Дырки на нëм разлились, сливаясь друг с другом созвездиями. В его деревянном величественном шкафу, доставшемуся по наследству, не было места для свежих, молодых вещей, ведь при мне он не любил нового. Впрочем, когда я был рядом он не питал чувств и не берёг даже тех редких древних, покрывшихся плёнкой воспоминаний предметов. Его извечно серьёзное лицо выражало меланхоличное спокойствие, и несмышлёному маленькому ребёнку, жаждущему вниманию и ласку, он казался грубым, недоброжелательным, недовольным, убийственно ледяным. Под тяжестью его взора я невольно ломался, с головой зарываясь в зыбучих песках страха. Я так и не сделал первого шага на встречу. Он тоже решил не отягощать себя ходьбой. Мой родитель всегда был отчуждённым человеком, редко и лишь мельком выражающим свои чувства. Но осталось ничего более теперь.       Чем дольше я блуждал по лабиринтам поверхностей чужого остывающего тела, тем хуже я разбирал что происходит. Затхлый воздух, с жадностью запираемый в сырых глубинах мясной темницы и скрываемый тяжестью мягких детских рёбер, проникнув в дебри моего сознания, замирал, глыбами твердея в лёгких и горле, заставляя хотеть в ужасе подорваться с привычного места и бежать. Бежать далеко, теряться в дали, пока лоскуты мутной воздушной извести не изрыгнут себя, не освободят меня от бремени нахождения здесь, ощущения их в себе. Но тошнота и тяжесть лишь прибили ноги к полу, привалили мои беспомощные руки обратно к родителю. И я искал спасения. И моё горло жгло, а глаза слезились, оскверняя этот до унизительного ясный день напрасно пролитой горечью, и пальцы мои цепкими космами тянули его рубашку. Серую, официальную рубашку. Я помню, как особенно хмур он был в дни, когда с одной из верхних полок величественной громадины-шкафа он стаскивал её, когда щепетильно поправлял каждую пуговицу, когда уходил, забывая запереть дверь. А теперь ты хмур?       Моё сердце расслаивалось, а вены набухали, стремясь взорваться и раскрыть мой настоящий страх. Его лицо. Венец человеческой социальности, предводитель его жизни, ключ к моему пониманию родителя. И как глубже проникала мрачная безысходность, когда мои шаткие руки цеплялись за его скрюченные ледяные обжигающие пальцы, старались коснуться фантомной морщинистой ладони, хватали рубцы шрамов грубой, потрескавшейся кожи, но соскальзывали и падали, жалостливо растягивая чужие карманы. И как отчаянней я утыкался лицом в его живот, зарываясь в складки ткани и ощущая лишь бесчувственный безмолвный холод, стоя перед ним как на ладони, скрываясь в родителе от пытающих лучей солнца. Как долго я мог избегать корня моих бед? Подталкивая себя ближе к пропасти, я шагнул назад, опираясь на грузные, опущенные плечи родителя и смотрел.       Старый пыльный паркетный пол. Не помню, когда его мыли в последний раз. Не помню тех времён, когда он не сопровождал каждый лишний вздох протяжным скрипом, пробирающим своим осуждающим тоном до глубины души. Я всегда боялся, что разбужу тебя, поэтому знойными ночами застывал, дырявя светлый, с мелким налётом потолок взглядом, выслеживая искажения и движения редких раскидистых теней и по-матерински нежного лунного света. Танцующая в лучах знойного солнца пыль оседала узорами мозаик, смотрящих в пучины моих глаз. Она ласково укрывала всё в комнате от любопытных глаз, наслаиваясь и опутывая любую неуместную живность в этом мёртвом, гнилом месте. Тик-так, тик-так. Исписанные неизвестным, но дорогим сердцу родственников творцом фамильные часы моей прабабушки сиротливо висели на обшарпанных, в дальнем углу комнаты даже мелко разрисованных, серых обоях. Серые обои. Маленькое, неуместное окно с извечно закрытой форточкой и потрескавшимся от напора размашистых веток снаружи стеклом, окрашенным скошенным подоконником, любовно поддерживающим засохший маленькой закорючкой кактус в ярко розовом в белый горошек стакане, и одна хлипкая дверь, выставляющая напоказ облезшую корку краски. Шаткий деревянный стул, опрокинутый по родительской воле, его чёрный комод со сломанным верхним ящиком, абсолютно неуместным, словно из какого-то письменного стола перекочевавшим, и пробитым дном, перешедший в моё распоряжение и мою комнату томным вечером в наказание, ужасающий, стремящийся пробить потолок шкаф, под стать нагоняющему жути родительскому, и детская угловатая кровать, приваленная к самой дальней и обшарпанной стене, снабжённая коротким тонким одеялом и подушкой, походившей на свёрнутый плед. Комната, приписанная мне с рождения. Она всегда казалась неуютной с её неуместным интерьером, знойным, душащим летом и морозящей, продувающей и покрывающей инеем зимой, но только тогда, когда всё вокруг крепостными стенами возвышалось надо мной я понимал, каким моё место с его приходом стало. Чужим, осуждающим, жутким, безжалостным и безмолвным, оно потеряло все лица, когда-либо дарованные мной. Мой взгляд предпочтёт блуждать где угодно, ведь взглянуть правде в лицо слишком страшно? Взглотнув, я опасливо покосился на его лицо. ***             Ключи лежали на дне его карманов. Скрип, тянувшийся за следами моих босых ног, разворошил застоявшуюся тишину квартиры. Дальние родственники, за всю мою жизнь ни разу не удосужившиеся напоминать о своём существовании больше раза в год, из вежливости посещая те бесполезные семейные сборища, прожигали макушку своими любопытствующими злыми взглядами со старых портретов, опухолью разросшихся по стенам коридора. Металлическая дверь потупила свою изогнутую ручку вниз и медленно открылась, выпуская меня на лестничную клетку. Я спускался на первый этаж, обходя пустые бутылки и кем-то забытые мешки мусора, игнорируя удивлённый и заинтересованный взгляд проходящей мимо тучной женщины, наверняка видевшей меня странным полуголым хулиганом, проникшем в подъезд явно не через парадную дверь. Оказавшись в самом низу, я нажал на кнопку и вышел из дома.       Лето было в самом разгаре. Солнце освещало ветвящиеся неровные дороги, забитые разномастными припаркованными машинами, разноцветные подобия лавочек по обочинам, разрезанные шины, составляющие нехитрый забор. Впереди на возвышении развалилась детская площадка из странных качелей, куч песка и горки уже накалившегося метала. Детей там не было, и меня это не волновало. Я подошёл ближе, обжигая ноги разгоряченным асфальтом и перепрыгивая через странные углубления, люки, оставленные кем-то без крышек. Неловко, озираясь по сторонам, потёрся о качели и резко сел, вцепившись ошпаренными руками в железные прутья. Медленно раскачивал себя, пока трава с сорняками и редкими красивыми клеверами, проблескивающими всплесками ярких огней меж прочей зелени, щекотала мои пятки, растряхивая прилипший песок.       Когда я посмотрел на его лицо я увидел ничего. Ничего. У него не было ярко выраженных или затерявшихся в коже скул, прямого или сломанного, кривого носа, толстых или тонких бровей, никакого рта, оттопыренных или приглаженных к черепу ушей, ни длинных, ни коротких, ни вьющихся ни прямых волос, никаких глаз и прочих атрибутов человека. Я десятки минут вглядывался в размытое бежевое бесформенное нечто, но не мог ни найти, ни разобрать ничего. А потом я понял, что я не знаю этого человека. Что это не мой отец, не мой родитель. Может быть у меня и не было отца, но на душе почему-то стало так легко и я понял, что стоит моим ногам оторваться от земли и я улечу потерянным воздушным шариком в глубину синевы неба и мне будет так свободно и просто быть дальше, ведь мне уже всё равно.       Я уверенно и резво разгонял скрипучие качели, цепляясь глазами за размытые силуэты проходящих мимо людей, лениво пинающих попадающиеся под носки ботинок камни и торопящихся по своим, неведомым мне делам, высоких скучных домов, наполненных жизнью и суетой, и размашистых крепких деревьев, с узорами их древних кор и раскидистыми кронами, цепляясь взглядом за людские лица, тихо изучая их, впитывая каждую пролитую зазря эмоцию, чувство. Окружённый скромными мазками облаков и свободно парящими в далёком небе уверенными птицами я всё больше понимал, что никогда не знал тот дом и того человека, что не чувствую ничего, и вопросы, когда-то клеймом выжженные на подкорке моего сознания даже без самых жалких и размытых ответов уже не значат ничего.       И закончится сегодняшний день, начнётся новый, а я уже не буду сидеть перед ним на коленях, безмолвно спрашивая.