один

*** Ах, Мустафа… Мой Мустафа. Как же сладко и горько это имя слетает с моих губ, даже сейчас, когда губы эти лишь тень, а голос — шепот в пустоте. Помню Амасью. Наш маленький рай, наше убежище от ядовитого дыхания столицы. Солнце там ласкало кожу нежнее, цветы пахли слаще, а смех нашего маленького Мехмеда звенел, как самый чистый колокольчик. Ты был там — сильный, справедливый, мой Повелитель, мой муж, мой возлюбленный. Твои руки, такие сильные, что могли держать империю, обнимали меня так нежно, что сердце замирало. Твои глаза, цвета темного меда, смотрели на меня с такой любовью, что я готова была идти за тобой на край света, босиком по раскаленным углям. Мы были единым целым, две половинки одной души, связанные не только узами брака, но и чем-то большим, неземным. Я, Михриниса, дочь вольного капитана, нашедшая свою судьбу в объятиях Шехзаде. Но тень Стамбула всегда висела над нами. Длинная, холодная тень интриг Хюррем Султан, и её верного пса, Рустема Паши. Каждое письмо оттуда приносило ледяной ветер тревоги. Я видела, как хмурилось твоё лицо, как сжимались кулаки, когда ты читал донесения. Я умоляла тебя быть осторожнее, не доверять улыбкам змей, не поддаваться на провокации. Но ты был слишком честен, слишком благороден для этого змеиного клубка. Ты верил в справедливость, в отцовскую любовь. О, Аллах, как же ты ошибался! Когда пришел вызов от Султана Сулеймана… Я помню тот день, как будто это было вчера. Солнце стояло в зените, но в моей душе уже сгущались сумерки. Я вцепилась в твою руку, слезы текли по щекам, обжигая кожу. «Не езжай, Мустафа! Молю тебя, не езжай! Это ловушка, они погубят тебя!» — кричала я, позабыв о гордости, о положении. Но ты лишь мягко отстранил мои руки, поцеловал заплаканные глаза. «Михриниса, душа моя, я — Шехзаде Османской Империи. Я не могу ослушаться приказа отца. Я должен доказать ему свою преданность, развеять эти черные тучи лжи». Твой голос был тверд, но в глубине глаз я видела ту же тревогу, что сжигала меня изнутри. Проводы были пышными, как и подобает Шехзаде. Янычары боготворили тебя, народ видел в тебе будущего Султана. Я стояла на балконе, держа на руках нашего Мехмеда, и смотрела, как твой отряд удаляется, превращаясь в маленькую точку на горизонте. Сердце моё уходило вместе с тобой, оставляя в груди зияющую, кровоточащую рану. Дни ожидания превратились в пытку. Каждый шорох за дверью, каждый стук копыт заставлял меня вздрагивать. Я не спала, не ела, только молилась. Молилась так исступленно, как никогда в жизни. Я просила Всевышнего сохранить тебя, вернуть мне моего Мустафу, моего единственного. Я представляла, как ты войдешь в шатер отца, как твоя правда рассеет ложь, как Султан обнимет тебя и все снова будет хорошо. Глупая, наивная Михриниса! Я помню, когда ты сел на своего коня, перед тем, как взглянуть на меня последний раз, ты всё-таки сказал эти страшные, но красивые слова: — Встретимся там, на небесах! А потом пришла весть. Не гонец с радостным известием, не письмо от тебя. Пришли палачи. Их лица были безразличны, как маски смерти. Они не сказали ни слова, но их глаза… В них я прочла всё. Мой мир рухнул. Земля ушла из-под ног. Воздух превратился в раскаленное железо, обжигающее легкие. Я не помню, как кричала, как билась, как царапала себе лицо. Боль была такой невыносимой, такой всепоглощающей, что я думала, умру на месте. Мустафа… Мой Мустафа… Казнен. Собственным отцом. В шатре Повелителя, куда он пришел с открытым сердцем и чистой совестью. Задушен шелковым шнурком, как преступник. Образ его искаженного мукой лица, его последний вздох, его немой вопрос в глазах — всё это вставало передо мной, сводя с ума. Мой сын, наш Мехмед… Его тоже отняли. Маленький ангел, частичка нашей любви. Его тоже ждала смерть, чтобы не осталось и следа от «мятежного» Шехзаде. Что мне оставалось? Жить? Зачем? В этом мире, где нет тебя, где нет нашего сына, где царит ложь и предательство? Каждый вдох причинял мне физическую боль. Каждый луч солнца казался насмешкой. Я видела твое лицо в каждом углу, слышала твой голос в шелесте ветра, чувствовала твое прикосновение в пустоте своей постели. Отчаяние стало моим единственным спутником. Оно нашептывало мне на ухо, что есть выход. Что есть способ прекратить эту пытку. Что там, за гранью, я снова увижу тебя, мой Мустафа. Я прижмусь к твоей груди, и мы будем вместе, навсегда. Я помню холод стали в руке. Кинжал, который ты мне подарил, такой красивый, с рукоятью из слоновой кости. Я прижала его к горлу, и провела. Я сделала это перед Хюррем Султан. Острая, обжигающая вспышка… и потом темнота. Сладкая, долгожданная темнота, обещавшая покой. Но покой не пришел. Я очнулась не в благоуханных садах Джанната , не в твоих объятиях, мой любимый. Я очнулась здесь. В месте, где нет света, нет надежды, нет даже тени облегчения. Здесь только огонь. Огонь, который лижет кожу, но не сжигает дотла, заставляя испытывать эту муку снова и снова. Огонь, который бушует в моей душе, питаемый вечным отчаянием и осознанием страшной ошибки. Самоубийство… Великий грех. Я знала это, но боль была сильнее веры, сильнее страха перед наказанием. Я думала, что иду к тебе, а пришла сюда. В Джаханнам . Иногда, в редкие мгновения, когда пламя чуть стихает, я вижу… или мне кажется, что вижу… тебя. Ты там, в Джаннате. Ты, как мученик, вкушаешь его плоды. Твое лицо светло и безмятежно. Ты не знаешь о моей участи, и слава Аллаху за это. Я не хотела бы, чтобы тень моих страданий омрачила твое вечное блаженство. Ты заслужил свой рай, мой чистый, мой благородный Мустафа. Ты пострадал невинно. А я… Я здесь. Навечно. Гореть мне в этом адском пламени, искупая свой грех отчаяния. И самое страшное в этой вечности — не сам огонь, не боль, а знание. Знание того, что мы больше никогда не встретимся. Никогда. Ты там, в свете. Я здесь, во тьме. Между нами — пропасть, которую не преодолеть. Каждый миг здесь — это новое осознание этой истины. Более мы не встримся никогда. Мой Мустафа и его Михриниса. Наша любовь, такая сильная на земле, не смогла преодолеть законы вечности, нарушенные моим отчаянным поступком. И это пламя, что сжигает меня, — ничто по сравнению с огнем вечной разлуки с тобой, мой единственный.