Часть 1

Жил-был на свете дух. Дух печали. Где он пронесётся, там и горы заплачут, и дожди снегом лютым оборотятся, и самая радостная душа навсегда почернеет. А самый респектабельный гражданин в соломенной шляпке останется равнодушен. Годы шли, и все думали, что это легенда. Да только всё чернее становились души радостных, всё печальнее — горы, и всё суровее — зимы. Летом по календарю. *** Однажды в деревеньке Нижние Житницы, что в приграничье Того Мира и Этого стояла, дождь градом страшным оборотился, избы покрылись инеем, из чёрных став голубыми — вся деревня нежно-голубой, как тот иней, стала — а боль тоски не унимает. И дрожит воздух, и град бьётся да стихает. А ведь хуже нет, когда град утихает. Он не пробил землю твёрдую. А люди смотрят зло в одну точку, где ничего нет, и у каждого на уродливой башке соломенная шляпка переламывается да дубовым котелком становится. И беснуется дух, да толку-то!.. — Где ты? — вдруг откуда-то слышится мягкий, тёплый бархатный голос. — Где мне быть? Здесь я, — ответил дух печальной капелью и обернулся девушкой красоты невиданной. Кто присмотрится, тот шрамы на ладонях увидит поперечные. В крови. Но никто не смотрит. Некогда всем. Да и что духу показывать-то?.. Кому ни попадя… Смотрит девушка — мужчина в чёрном стоит. Шёлк, штаны из кожи, сапоги, которым век сносу не будет, а волосы жёлтые, как солнце, да волнами вокруг лица лежат. Глядит на неё с щемящей лаской и добротой, руку тянет — будто лица коснуться хочет, и говорит: — Расскажи мне про печаль, девушка горемычная. — Отчего же и не рассказать, раз я — дух печали? — капелью слёз ответила девушка. — Вы, смертные, думаете, что самое страшное в вашей жизни — я. Я пришла — и всё сразу плохо стало. Горы плачут, вьюга — какая плохая я! А то, что я просто так не прихожу, про то вам не ведомо?! — в ярости заорала девушка, и вся деревня хмуро двинулась к ней. Слитным движением. — Сами знаете, окаянные, зачем я пришла! За ваши грехи другие платят моими вьюгами, так пусть и вы бы ощутили мою печаль! Я всякого навидалась, но чтоб даже рассказать было некому!.. — и девушка заплакала, не удержав слёз. И видно стало, что никакой она не дух — ветрами овладела так, что незаметно они её приносят да уносят и укрывают. Крестьяне крепче сжали вилы… — Мне расскажи, — негромко попросил мужчина, но так, что заметившие его, наконец, крестьяне в страхе отшатнулись. — А чего б и не рассказать? — горько усмехнулась девушка, и стало видно, что и на лице у неё шрамы, и Бог весть, где ещё. Устало присев на камень, она начала свой рассказ: — Я — не зло, которое обрушивается из ниоткуда. Все мои земли горемычные про то уже проведали. Я — последний рубикон. Как случается беда — лечу на зов. Найду светлого духом — расскажу ему печаль земли его. Вьюга — то моя боль за них. Последний шанс искупить вину тяжкую перед Миром. Коль пройдут вьюгу мою да исправят, что натворили — уймётся моя печаль за них, не приду я боле. Коль замёрзнут во вьюге моей да истуканами холодными станут — не приду я боле, кто похуже меня придёт из-за черты. Отсюда придёт! — выкрикнула девушка. — Зря ты сюда пришла, — проскрипел старик из деревенских. — Знаю, что зря, — прошептала девушка, в глаза его злые глядя. — Мои деревни от вашего мора мрут, люди от голода дома оставить не могут, в долгах у вас, как в шелках. Приморозила я их да увидела — не их то вина, ваша. Золотые монетки по деревням раскидали, думали вину переложить, а я-то всё вижу. — Ну и что тебе с того? — рявкнула бабища молодая. — Морозишь — так и морозь себе вдоволь, мы-то тут причём? — и за вилы схватилась. А только девушка вороватый взгляд, брошенный на блондина в чёрном, приметила. И сделала свой выбор. — Вы последнюю невинную душу своей деревни духу злата проклЯтого продали. Озолотили с ног до головы. А душа та моим деревням помогала, которые я морожу от ваших напастей, чтоб выжили хоть без проклятий чужих. Как голова души вашей озолотилась, так вы и прознали, на кого вину можно скинуть, и монетки того божка по деревням моим и раскидали, что душа та оберегала да подкармливала. Богатство получить думаете, да не будет вам богатства, пока кровь моя на земле вашей не усохнет! — прокричал в отчаяньи дух великой печали. Вскочила девушка, из-за пояса чёрного нож выхватила с рубинами и руки себе крест-накрест порезала. Много крови вытекло, а лишь три капли в землю впиталось. И лопнул воздух, лёгким стал и чистым. И засвистела вдали вьюга. — Три капли — то три дня, — прошептала девушка, с мукой глядя в почерневшие от изумления глаза чёрного. — Хочешь помочь моим деревням — скачи к своему королю, воин. Три дня у тебя есть. Как красны твои рубины — так и кровь моя красна на его земле будет. Потухнут рубины — знать, нет меня на свете. Не найдёшь дороги к королю. Ступай! — и спиной к нему повернулась, лицом смерть свою встречая. Деревенские было кинулись да отшатнулись от чего-то в страхе за её спиной. — Король услышал тебя, девочка, — раздался за спиной её голос Короля Тёмных. Резко обернувшись, девушка увидела всё того же блондина, глаза которого были темнее самой тёмной ночи. Нежной, уютной и бархатной ночи. Ласково взяв в ладони её лицо, Король попросил: — Расскажи мне про свою печаль. И девушка заплакала: — Я… Элена, дочь гор. Мой отец любил злато и гордыню и решил от духов откупиться. Навсегда за то деревянным стал и соломенную шляпу на глаза нахлобучил, чтоб не помнить, что потерял. Что духов своих потерял и не вернёт уж никогда. И по роду проклятье передал. В него я удалась и телом, и разумом. Как пришёл мой черёд к духам идти, поняла я свой путь — надо помнить, что отец мой причинил людям своими златом да гордыней да утешать похожих на меня. Боли унимать. Иль такой же становиться да чугунный котелок брать, чтоб не помнить. Претят мне деньги в обмен на душу, — улыбнулась девушка. — А коль скоро ничего, кроме печали, я не ведаю, попросила помощи у стылых ветров Севера, что места не имеют, чтоб носили меня, горемычную, по свету да укрывали от ока лихого. Они и носят. Любим мы с ними друг друга. У нас одна печаль, — грустно и безнадёжно улыбнулась Элена. — Хорошо, что милого себе не нашла, — со спокойной радостью молвил Король, который никак не ожидал, что его деревенька проклятых даже среди проклятых войдёт в контакт с внешним миром и за злато с чертями снюхается, отдав Харму — единственную, что грех свой отмолила, да только раньше, чем он пришёл. Ничего, раз не по своей воле — всё поправимо, и довольно несложно. И уж точно не гадал, что расскажет ему об этом молоденькая магичка ветров в жестокой депрессии, положившая свою печаль на алтарь помощи страждущим. Последний рубикон, надо же… — Пойдём в мой дворец, моя нежная Королева. Окончилась твоя печаль. И рука об руку они пошли прочь от той деревеньки, и растаяли вдали. А от капель крови только маленькая ямка и осталась, едва заметная. Куст там должен быть калиновый, да некому поливать.