02:00

Подвязывать волосы белой лентой — табу. По крайней мере, так он сам считает. Не после того, как он вкусил этот запретный плод, вцепившись в него зубами. Несправедливо, подчёркивать свою невинность, после того как он брал её ночи напролёт. Вслух он, конечно же, ничего не скажет. Обойдётся многозначительной усмешкой и пристальным взглядом сквозь миры, и лишь впитает в себя. Таковы их отношения последние пару лет. У них нет отношений, несмотря на то, что переодически он появляется на пороге её комнаты в Киото. — Химе, — зовёт он, широко улыбаясь и задавливая в себе желание схватить её, вцепиться в неё и вжать в себя. Если бы он только мог, пожалуй, пустил бы её к себе под кожу, уменьшил бы её до куклы что помещается в ладонь и никогда, ни за что бы не разлучался. Иори косится, хмурится. Тёмные ресницы блестят на солнце и делают её глаза совсем янтарными, кошачьими. И чёткие линии фарфорового лица с очерченными идеально губами — высшее творение. Они выбирают этот путь не по собственной прихоти. Лишь однажды он появляется перед ней чтобы промолчать о том, что сходит с ума от желания, от тоски и разъедающей нутро боли. Тогда он теряет почти всех: Гето, Сёко, Мэй Мэй и даже Нанами. Они исчезают бесследно, каждый в своём пространстве. Остаётся лишь Утахиме, всегда твёрдо стоящая на ногах, не терпящая потерянности и точно знающая, что нужно делать. — Ты первый бросил их, — говорит она безжалостно, орудуя словами так, как ни один клинок не резал тело. — Ты оставил Гето одного справляться со всем. Ты уверовал в свою силу больше, чем в него. Он тоже верил, но в тебе нуждался чуть больше. И Годжо молчит, задыхается от истины, и молчит. Это правда. Рико умерла и вместе с собой забрала те крупицы, остатки человечного в них обоих. Тогда Годжо поступил самым очевидным образом: отдался на волю ситуации, закрыл глаза и вместо того, чтобы прожить свою боль, сделал вид, что её нет. И делал так даже тогда, когда впервые заметил, как исхудал Гето. Сугуру проживал свою боль, в отличии от него, максимально, просто выводы к которым он пришёл пошли от обратного. Удивительно, что при равных условиях и обстоятельствах, будучи отголосками света и тьмы, они поменяли переменные, на выходе получая совершенно противоположный друг-другу результат. Годжо бы поверил куда больше, если бы он сам выкосил не деревню, а один городок в целом. В нём было и желание и возможности, удерживало разве что обыденное: Химе тоже жила в этом городе. Он возненавидел отчаянно и быстро, но так же быстро остыл и вернулся к изначальному. Большая сила — большая ответственность, эта истина была выцарапана на обратной стороне глаз. Может быть, причина была в этом. У Сугуру не было причин заземлять себя, и те отчаянные, последние попытки с помощью которых он удерживал себя, Сатору будто бы не замечал. Утахиме не осуждала его, но сказала как думала, честно и прямо: — Нельзя игнорировать чужую боль. И тогда Сатору рассыпался, опадая к её ногам молчаливым ворохом. Иори не оттолкнула, опустилась рядом, заключила в объятия и так они просидели всю ночь. — Я не смогу, — сказал он под утро, наблюдая за тем, как предрассветные полосы разбавляют полуночное небо. — Я знаю, — знала ли она, что ему не будет покоя в этой жизни до тех пор, пока душа на вознесётся или же не отправится в ад? Годжо Сатору не имел права на личное счастье, запретное, оно бы означало, что у Сильнейшего есть свои слабости в которые можно бить чётко и без зазрения совести, даже если эта слабость — одна красивая женщина. Этого не мог допустить сам Сатору: одна только мысль — что в этом мире нет её, этой шумной, весёлой и такой мудрой Утахиме — заставляла содрогнуться и почувствовать, как в затылок дышат отчаяние и безысходность. С тех пор минуло почти десять лет. И отношения, которых нет, тоже изменились. Раньше он появлялся на её пороге, чтобы обнять и успокоиться. Чтобы послушать, выдохнуть, и, наконец, поспать. Сейчас он появляется на её пороге за тем же, но с небольшой поправкой: брать её до тех пор, пока она не начнёт молить остановиться. — Химе, — зовёт он так, чтобы ни одна живая душа не услышала. В этот раз она прилетела в Токио, и это гораздо удобнее, потому что так у неё есть куча причин не оставаться в колледже, а снять квартиру где-то в городе. Ключи от своего дома он всовывает ей едва заметно, большим пальцем оглаживает тонкую кисть и не может сдержать себя, когда чувствует, как она смотрит на него. В янтарных глазах плавится такая же тоска, она скучала по нему. Годжо ждёт её так, как никогда и никого не ждал. Смотрит в телефон, притупляя желание позвонить ей или написать: он настолько боится, что о ней прознают, что почти никогда не пишет сообщения с другим контекстом. Только раздражающие смайлики и диалоги ни о чём. Даже звонки, и те тщательно продуманные. Но когда слышит шаги — звук её каблуков — подскакивает на месте, чтобы открыть дверь и сжать её в своих руках. — Сатору, — хрипит она, пока Годжо сжимает её почти до хруста в своих объятиях. И это так смешно, что он улыбается открыто, не таясь: кто бы мог подумать, что есть всё же в этом мире один человек, который заземляет его, уравновешивает и одним своим существованием делает чуть лучше. Годжо отвратительный, он знает, у него ужасный характер не принятый для общества и каких-то там рамок и правил. Он презирает всех и вся, особенно эту систему кланов, традиции и древний консерватизм, из-за которого и Химе страдает. Он может позволить себе ненависть, может позволить себе показать её и ничего ему за это не будет, потому что он Сильнейший на земле и на небесах. Годжо осаживает многих, ещё большую часть держит в узде и на коротком поводке, так что им очень везёт, что он ограничивается только этим, потому что, откровенно говоря, он до сих пор не понимает, зачем существовать таким ничтожествам. Ему правда хочется пройти сквозь инверсию чтобы раздробить их всех, просто Утахиме резюмирует это куда проще: — На их места придут другие. Не лучше ли иметь дела с теми, о ком ты знаешь всё? Ты ведь их контролируешь. И он остаётся на своём месте. — Когда-нибудь всё изменится, тогда, пожалуй, ты можешь делать всё, что захочешь, — говорит она и Годжо кивает. Он тоже чувствует необратимые изменения. — Химе, — улыбается он куда-то ей в ложбинку меж грудей, пока он сидит на стуле, а она стоит между его ног. И что-то в Годжо натягивается, что-то щекочет в животе, одно только её присутствие заставляет плоть подёргиваться. За окном — ранняя осень, так что духота пока никуда не спадает. Солнце только-только садится и тут, на самом верхнем этаже небоскрёба, они провожают закат, молча обнимаясь и наслаждаясь присутствием друг друга. Почти сразу ему становится мало, так что совсем скоро он покрывает поцелуями её живот, сокрытый привычным нарядом мико, на котором завязан красный бант невест. Распуская этот бант, Годжо всякий раз охватывает какой-то свящённый трепет. Первый поцелуй на обнаженной коже приходится в живот. Горячий и плоский, он налит тяжестью мышц, потому что она напряжена. Раздевает он её не то чтобы неспешно, но всё-таки не очень сдержанно, потому что белье трещит по швам. Химе зло цыкает, хмурится и в отместку несильно кусает его в шею. Годжо подставляется с удовольствием, стягивает повязку и почти умоляюще смотрит. — Чёрт, — ругается Химе и стягивает с себя обувь. — Я и забыла, какой ты извращенец, — говорит и присаживается на колени между широко разведёнными ногами. Годжо одобрительно гладит щёки, большим пальцем мажет по губам, чувствуя как на мгновение горячий язык оглаживает его. Несколько секунд он играет с её волосами — блестящими и гладкими, он проводит прядки меж пальцев и задевает белую ленту, улыбаясь абсолютно нездоровой улыбкой. — Химе, не снимай ленту, — просит он, когда она тянется к ней бледными пальцами. Это будто её очаровательный протест против выдохшейся консерваторской Японии. Маленький бунт против тех, кто терзает её душу. — Возьми в рот, — почти хрипит он, заведённый от одних лишь мыслей о том, как красив её вызов. Ей не требуется много времени, она стоит на коленях абсолютно голая и с шёлковой лентой в волосах. Почти утыкается носом ему в ширинку, дёргая молнией нетерпеливо, и не может сдержать блеск в глазах, когда его плоть, наконец, видна полностью. Член отвердел так крепко, истекает и влажно блестит, что Химе почти сразу проводит языком по всей длине и заглатывает головку, устраиваясь поудобнее. Годжо не может сдержать шумного выдоха: откидывается на спинку стула, стягивает с себя майку и смотрит, смотрит и смотрит на то, как толстая плоть исчезает во рту, который обхватывает крепко и горячо. Слюна стекает по подбородку, груди жалобно колышутся при наклоне головы и он останавливает её одним касанием к щеке, лишь затем, чтобы устроить свой член в ложбинке меж полных грудей. Химе тут же обхватывает их, заставляя ощутимо потереться и виляет бёдрами, потому что сама течёт. Он кончает ей на грудь, мажет головкой по соскам, размазывая остатки спермы и почти задыхается от восторга. Может быть, это неправильно. Однако, правильного тоже нет, потому что Годжо уверен в одном: он хочет её всю, любую и без остатка. Даже на смертном одре, единственное о чём он будет мечтать — оказаться в ней. Задохнуться от восторга, от наслаждения, от экстаза который накрывает с головой. Он буквально чувствует, как дёргаются все нервные окончания в теле, как перекатывается импульс и поступает в мозг кислород. Живой, он оживает рядом с ней и в ней. — До последней капли, вылижи, Химе, — просит он и ему сносит голову оттого, какая она послушная в такие мгновения. Как лижет, выставив язык точно собачонка. Абсолютно больная мысль проскальзывает на мгновение, простреливает будто пуля навылет, видение столь отчётливое что он почти снова на пике, едва ли не кончает: Химе между ними, а они — он и Сугуру — вбиваются в неё жестко, так, что ноги поджимаются. — Химе, — полустон, полупросьба. На этот раз он усаживает её на кухонный стол, сам подставляет стул ближе и она раздвигает ноги, оказываясь на уровне его лица. Его руки большие, с лёгкостью оглаживают живот и рёбра, сжимают упругие груди несколько раз, массируя и лаская. На этот раз он буквально сжирает её: трахает языком жестко, сильно и даже болезненно, кусает, слегка задевая зубами и подключает пальцы, наблюдая за тем, как она сжимается тугим кольцом вокруг двух пальцев. Её стоны едва слышимы и это проблема. Пару раз он проводит по длине рукой, автоматически опрокидывая голову к потолку. Затем всё же входит в неё на пробу головкой, млея от жара и того, какая она тесная. Утахиме, кажется, не очень довольна нежностями, потому что она хмурится и приподнимает бёдра так, что он входит до упора и резко. Одновременный стон заставляет его тело покрыться очередной дрожью. Подобное ей нравится и это так восхитительно, потому что она разводит ноги шире, опирается руками об стол и стонет, закатывая глаза. На лице чистое наслаждение, которое заставляет его сбиться с ритма и насаживать её рвано и быстро. Ноги он сам закидывает себе на плечи, она почти висит в воздухе, по прежнему опираясь на стол. И теперь не нежные стоны ласкают слух, а отчаянные крики удовольствия заставляют его дичать и срываться с цепи. Они сменяют несколько поз и локаций, прежде чем она почти рыдает от удовольствия и молит, сама не зная о чём. Он усаживается на диван, оставляя её сверху, приподнимает свои бёдра, удерживая её на весу, и руками насаживает так резко, что шлепки их тел кажутся до неприличия громкими и непристойными. Её груди прыгают перед лицом, соски почти болезненно топорщатся, а розовые ореолы покрывают мурашки. Ногти болезненно впились ему в плечи, он уверен, завтра там останутся глубокие отметины. Она на пределе, сжимает его изнутри почти до боли, сдерживает себя. — Кончай, Химе, — шепчет Годжо ласково, просяще. И она взрывается в его руках, протяжно и громко кричит, тело сотрясает сладостная судорога, а голова покоится на его плечах. Сатору физически получает удовлетворение оттого, что она кончает на нём вот так вот: в сладостной истерике, которой предшествовала огромная волна удовольствия. Несколько минут она приходит в себя, ластится к нему в поисках тепла и благодарно целует в лоб. Сатору прикрывает глаза, чувствуя абсолютное умиротворение.