Глава 2.

ДРАКО

Что заставляет вас

чувствовать себя живым?

запах ванили

      Продолжать попытки обмануть самого себя и периодически приходить к Паркинсон в башню старост после отбоя, каким бы хорошим ни был секс, стало откровенно невыносимым в начале седьмого курса, и потому в первые дни сентября, четко обозначив свое решение прекратить отношения, или то, чем бы это, черт возьми, ни было на протяжении последнего года, я автоматически попал в список ненависти под шипящее: «Ты еще об этом пожалеешь, Малфой!».       Не удивлюсь, если в тот же вечер они на пару с Даф наколдовали маленькую тряпичную куклу и, представляя меня на ее месте, нашпиговали все жизненно важные органы острыми булавками до отказа, вдохновившись недавней лекцией о ведьмах Луизианы и их кровавых, но крайне неэффективных вуду-ритуалах.       Черт. Бедные черные петухи. Им здорово досталось.       В любом случае через пару дней Пэнс, как я и думал, оттаяла, расстегнула намного больше пары пуговиц на рубашке и, позабыв о наступающей на горло гордости, во благо будущего вновь попыталась установить между нами дипломатически выгодные отношения. Она, без сомнения, сможет сделать блестящую карьеру в политике, если выбросит из головы всю ту хрень с богатым мужем аристократом, что навязала ей мать, как вторую гребаную религию.       Слизеринка, как и всегда, была хороша: умело заговаривала зубы и неторопливо водила острым ногтем по контуру пухлых губ, но все же при любом раскладе изначально была обречена на неминуемый провал, ведь я в своем решении абсолютно не сомневался.        Забини в тот день, выругавшись парой тихих проклятий, закатил глаза к потолку мрачного подземелья и сказал, что, вероятно, чертовы мозгошмыги Лавгуд добрались за лето и до меня, окончательно размягчив последнее незанятое Гермионой серое вещество, но все же из соображений мужской солидарности пожелал удачи в осуществлении еще нихрена не продуманного и крайне опасного плана под названием «заполучи малышку Грейнджер».       Ставки — один к одному.       Игра стоит всех свеч до единой.       Говорят, что время лечит, помогает забывать, отпускать и так далее по терапевтическому списку облегчения, но я — живое опровержение этой гипотезы и, откровенно говоря, совершенно не знаю, как доживу до гребаного выпускного, потому что Гермиона реально вознамерилась свести меня с ума. Естественно, не специально. Конечно же, не догадываясь об этом ни одной клеткой своего громадного мозга.       Иди к черту, Грейнджер!       После лета, проведенного в Австралии у дальних родственников по линии отца, она вернулась в Хогвартс еще более, мать вашу, невыносимо красивой, хотя, казалось бы, все допустимые пределы уже давно остались позади.       Несколько жарких месяцев окончательно уничтожили образ невинной девочки-заучки с книжками наперевес, что довольно долго боролся за право на существование. Загар с песчаного побережья Сиднея украсил ее и без того сияющую кожу, нарисовал еще парочку милых веснушек, а редкие, выгоревшие на солнце кудряшки, рассыпавшиеся по хрупким плечам, придали образу более дерзкие черты, пробуждающие все более дерзкие мысли.        Блядь. Я не должен думать о ней, но не думать на практике оказалось охеренно сложно. Особенно сейчас, когда гриффиндорка, не замечая моего присутствия на пороге комнаты, раскладывает выстиранные вещи в аккуратные стопки-башенки на кровати, изредка подергивая бедрами в такт песне, звучащей в ее горячо любимом стареньком плеере.       И как я должен это игнорировать?!        Не без труда оторвав взгляд от Грейнджер, запрокидываю голову и судорожно выдыхаю, небрежно оттягивая слизеринский галстук, что за считанные секунды оказался удушающим в ее присутствии.        Оттолкнувшись от дверного косяка, я еле сдерживаю улыбку от едва различимого бормотания незнакомого мне текста, и пока делаю очередной шаг навстречу, Гермиона, будучи погруженной в мир магловской музыки, все еще совершенно не замечает постороннего присутствия.       Воспользовавшись моментом, резко притягиваю подругу к своей груди, крепко обвивая хрупкие плечи своими огромными, по сравнению с ее, руками, и гриффиндорка крупно вздрагивает, передавая мне свои колкие мурашки даже через два слоя одежды. В суматохе один из наушников падает вниз, и задорные строчки, сопровождаемые четким ритмом будто бы детской песни про какую-то идиотскую желтую подлодку, смешиваются с довольно громким то ли вскриком, то ли писком, непроизвольно вырвавшимся из ее горла. С отчаянием и невероятной для такой хрупкой девчонки силой она пытается вырваться из захвата, дергаясь из стороны в сторону, но моментально затихает, услышав:       — Ну что, готова идти на ужин, малышка Грейнджер?       — Господи! — произносит на шумном выдохе, окончательно расслабляясь в моих руках. — Ты так напугал меня, Драко! И прекрати называть меня так. Забыл, что я, в отличие от некоторых, стану совершеннолетней всего через неделю?       — Не имеет значения, — скользнув руками чуть ниже для нашего общего комфорта, мягко утыкаюсь носом в ее макушку, на секунду позволяя себе прикрыть глаза от наслаждения, и медленно вдыхаю ее сладкий аромат, заполняя им легкие до самого предела. Она пахнет как гребаное ванильное мороженое. И я ненавижу сладкое, но обожаю ее. — Я называю тебя так, потому что ты размером с чертову пикси, — в последний раз сжимаю ее в своих крепких приветственных объятьях и наконец отпускаю, сразу же чувствуя утрату чего-то катастрофически необходимого. — Все же я скучал по тебе этим летом, — будто бы в другое лето было иначе. — Ты впервые не приехала в мэнор хоть на пару дней, и Нарцисса, кстати, свела меня с ума своей развлекательной программой, решив, что я не смогу пережить одиночества.       — Выглядишь вполне здоровым, — быстро развернувшись ко мне лицом, с наигранной озабоченностью и легкомыслием Грейнджер встает на носочки и прикладывает свою теплую руку к моему лбу, проверяя температуру тела. — Если у тебя и есть проблемы, то они никак не связаны с миссис Малфой, — чертовски верно, подружка. — Выходит, как всегда наговариваешь на родную мать, — она, заканчивая свой спектакль, щелкает меня по носу и ослепительно улыбается во все белоснежные тридцать два, заставляя мысли в моей голове разбегаться в разные стороны без обратного билета. — Я тоже скучала, — спустя мгновение уже чуть тише произносит Гермиона, принимаясь разглаживать невидимые складки на моей идеально выглаженной рубашке, и смотрит совсем непонятным для меня взглядом куда-то сквозь пространство и время, а после, прочистив горло, уже веселее добавляет: — Ну нам пора.       — Точно, — улыбаюсь в ответ, пока странное чувство недосказанности медленно идет пальцами по позвоночнику.       — Я безумно хочу тыквенного сока. В Австралии на меня смотрели, как на инопланетянку, когда я спросила про него.       — Вряд ли это было из-за сока.       — Малфой!       Как же мне нравится видеть, что мимолетные эмоции возмущения вспыхивают в ее теплых карих глазах ярким обжигающим пламенем, напрочь уничтожая вышколенный контроль, поселившийся там, вероятно, с рождения.       — Пошли уже, малышка Грейнджер.       — Ты невыносим…       — Приятно, что ты начинаешь год с комплиментов, — усмехаюсь я, демонстрируя свою самую нахальную улыбку из всех возможных, и внезапно цепляюсь взглядом за совершенно неожиданную вещицу, расположившуюся на кровати подруги. Не до конца доверяя зрению, я ловко подхватываю инородный предмет одной рукой, растягивая перед собой, и с немалой долей сарказма говорю: — Пойдешь в этом на прощальную вечеринку Блейза?       — Отдай, — густо покраснев, она подпрыгивает как кошка, молниеносно вырывая маленький темно-бордовый топик у меня из рук. Откуда это вообще у нее? — Это Джинни, — отвечает гриффиндорка на мой неозвученный вопрос. — И год только начался, — быстро перескакивает она с темы на тему. — С чем конкретно Забини планирует попрощаться?       — Хотелось бы думать, что со своими бархатными пиджаками, — отшучиваюсь, отворачиваясь к окну, потому что предательское воображение стремительно подкидывает образы откровенной маечки, надетой на загорелое тело Гермионы. — Но ты же знаешь, он скорее умрет, чем лишится хоть одного.        Малышка Грейнджер сдавленно хихикает и, на ходу завязывая непослушные волосы в косу, подходит ко мне, касаясь плечом.       — Как всегда странно.       — Именно так, — отвечаю, украдкой поглядывая в ее сторону.       Проклятье… Видя, как она сейчас улыбается, искренне и по-детски, я в очередной раз убеждаюсь в собственных намерениях. Я, черт возьми, точно поборюсь за громадное гриффиндорское сердце крошечной девчонки, даже если это в очередной раз подчистую измельчит мое эго, которым Гермиона потом сможет посыпать свое сливочное пиво вместо корицы во время прогулок в Хогсмиде.

________

      Ужин проходит относительно спокойно, и Паркинсон даже воздерживается от щедрой порции проклятий, сменив тактику наступления на тотальное игнорирование. Отлично. Мне это подходит.       Восковые свечи, парящие над столами большого зала, медленно раскачиваются, и сочетание белого шума, состоявшего из разговоров преподавателей, призраков и студентов, помогает хоть немного привести сбившийся сердечный ритм в норму от того, что малышка Грейнджер, сидя напротив, с завидным усердием облизывает и кусает свои чертовы губы примерно в тысячный раз за последние двадцать минут.        Убейте меня.       Решение не откладывать «на завтра» свои планы не совсем классического рыцарского завоевания начинает мигать ярко-красным, потому что подобных пыток в главной роли с языком Гермионы мой мозг, сердце и член просто не вынесут. К тому же сегодняшняя, так кстати организованная Блейзом, первая в семестре вечеринка обеспечивает вполне ненавязчивую обстановку для прощупывания почвы и возможность выпить стакан огневиски, не сопровождая процесс мучительными угрызениями совести.       У огневиски, кстати, в отличие от меня, стальные яйца. Оно не боится отказов и сожалений, а также возможности появления гигантской дыры в груди размером с гребаную Великобританию.       Позже вечером, явившись в Выручай-комнату уже после полуночи, передо мной открывается поистине грандиозная картина. Забини и раньше устраивал вечеринки, но в этот раз превзошел самого себя.        Универсальное пространство переняло его любовь к роскоши, блеску и, к сожалению, бархату, абсолютно во всем создав исключительный интерьер, умело смешав благородство с тонким флером люминесцентного неона. В мягком полумраке мерцают серебристо-синие звезды, а витающие в воздухе блестящие светлячки, будто маленькие крупицы света, отсоединившиеся от кончиков палочек, двигаются вместе с толпой единым организмом. Музыка остервенело долбит по вискам, и низкие басы отчаянно дребезжат между ребрами подобно бладжеру, желающему вырваться из металлических оков перед матчем.       Заколдованная чаша с фруктовым и, что не очевидно для многих, крепким пуншем вновь наполняется до краев после каждой налитой порции, не давая напитку закончиться, а огромное количество огневиски, выстроившееся в ряд по барной стойке будто оловянные солдатики, смиренно ожидает момента, когда кто-то подхватит бутылку, разлив горячительное содержимое по стаканам.       С первого же глотка алкоголь обжигает мне горло, и идея в очередной раз подкатить к Грейнджер начинает вопить внутри все с новой силой. Она обещала прийти, поклялась на чертовых мизинчиках, но прошло уже как полчаса, которые я потратил на совершенно бессмысленные разговоры с однокурсниками о квиддиче и философских вопросах Бербридж, а она так и не показалась на горизонте.        — Операция «побег из френдзоны» начинается через три… — неожиданно наклонившись вперед, шепчет мне на ухо Блейз, когда я уже подумываю отправиться в женское общежитие, чтобы собственноручно принести задницу гриффиндорки в Выручай-комнату. — Две. И… одну.       Сразу же сообразив, к чему ведет слизеринец, я поспешно оборачиваюсь и, помоги мне гребаный Мэрлин, замираю, чуть ли не выплевывая изо рта остатки Огдена себе на рубашку, увидев на пороге комнаты ее.       Твою ж мать, малышка Грейнджер…       Она с робкой улыбкой и противоположным скромности интересом, блестящим в глазах, заламывает тонкие пальцы, оглядываясь по сторонам. Неизменная сопровождающая, она же телохранительница и надоедливая рыжая банши, или как вечно просит ее называть Гермиона — Джинни Уизли, стоит по соседству в коротком платье, усыпанном поблескивающими на свету пайетками, по-деловому скрестив руки под грудью.        Уже ранее замеченный крошечный топ, что был причиной стремительного роста моего артериального давления, надет на Грейнджер, чертовски сексуально оголяя руки, изящную линию ключиц и ранее невиданную моими глазами роскошь — полоску загорелого плоского живота.       Блядь… Еще и эти джинсы, облегающие ее стройные ноги, будто вторая кожа, которые определенно точно выпускаются маглами под лозунгом «трахни меня».        Я просто не могу допустить, чтобы Грейнджер досталась кому-то другому. Какому-нибудь лживому ублюдку вроде Крама, что пару лет назад нагло пригласил ее на Святочный бал и, даже получив отказ, продолжал писать ей о Дурмстранге, книгах и погоде порой даже чаще раза в месяц.        Серьезно? Ты хочешь поговорить с ней о погоде? Кого ты, нахрен, пытаешься обмануть?!       Она, конечно же, не желая ранить болгарскую душу, отвечает ему, но это не меняет того факта, что она, черт возьми, все равно моя. Я первый ее встретил, поцеловал и предложил пойти на гребаный бал, так что желание вырвать Виктору руки, не прибегая абсолютно ни к какой магии, возрастает до критической отметки, когда приходят эти чертовы письма.        В дни почты мне приходится задерживаться на тренировке по квиддичу лишний час, чтобы выжечь всю эту горячую ярость, и все равно на смену идиотской ревности приходят лишь бесконечные мысли о Грейнджер, что не выводятся из организма ни одним противоядием, сколько ни пытайся.        — Малфой, — с безразличным кивком здоровается Уизли, когда гриффиндорки наконец-то пробираются сквозь толпу, подобравшись поближе ко мне и Блейзу.       — Банши.       — Малфой! — возмущается Гермиона.       — Малышка Грейнджер.       Классический короткий диалог, когда мы находимся в присутствии Джинни, официально подходит к концу под нахмуренные брови обладательницы звания занозы в моей заднице.       — Выпьем, — решительно произносит рыжая банши, утаскивая Гермиону в сторону бара, и уже тише добавляет: —  А то я убью Малфоя, и ты расстроишься.       «Попробуй», — усмехаюсь я сам себе и делаю очередной размашистый глоток.       Несколько веселящих девчонок пуншей и еще парочка бокалов огневиски для нас с Забини — и атмосфера становится максимально расслабленной, а слова, вылетающие изо рта, не всегда отличаются корректным расположением букв и звуков.       Мы смеемся, представляем себя в роли важных Министров магии и танцуем так отвратительно много, что даже мои натренированные колени и бедра жалобно ноют в изнеможении. В воздухе витает настойчивый запах сигарет, ностальгии и благодарности, ведь это наш последний год. С трудом верится, что семь лет пролетели так быстро.       Я чувствую, как мозг пьянеет все сильнее, а по спине катится пара капель холодного пота, предвкушения и страха. Гермиона весь вечер находится так чертовски близко, что скоро невозможность коснуться ее так, как на самом деле хочется, становится по-настоящему болезненной.       Блядская маечка, которая, как оказалось, отлично просвечивает соски, и вовсе напоминает отдельный круг Ада, созданный исключительно для меня, и оттого пульсирующие внутренности рвет на части от желания укутать Грейнджер в мантию с ног до головы, чтоб она не привлекала к себе столько внимания окружающих.       Гребаное дерьмо.       — Жарко, — еле слышу сквозь музыку. — Тут так жарко.       В ответ на замечание Гермионы я лишь утвердительно киваю, закусив губы в улыбке, и, склонив голову набок, наблюдаю, как девчонка медленно, все еще покачиваясь в такт музыке, приподнимает руками волосы наверх, удерживая у затылка, будто бы забыв, что в любой момент может наколдовать себе заколку.       Мой взгляд непроизвольно скользит по паре родинок на скулах, спускается к оголенной, покрытой серебристыми блестками и испариной, длинной шее и на пару секунд ниже, до груди, заставляя воздух застрять в горле, а слюну стать слишком вязкой.       Нет, блядь, так не пойдет.       Одинокий локон выпадает из копны каштановых волос, и я, в очередной гребаный раз импульсивно поддавшись маячащему на горизонте искушению, тянусь к ее раскрасневшемуся лицу, аккуратно подхватывая кудряшку пальцами. Все эти мелочи... Все эти чертовы веснушки, морщинки, родинки и шрамы на коленках, оставшиеся от детских падений с велосипеда, что она так стесняется, уже хорошо мне знакомы, и каждая из них так блядски сильно напоминает мне, почему я влюбился в нее. В каждую, казалось бы, незначительную деталь, в каждый изъян, в каждое ее «привет» по утрам и каждое «пока», сказанное на прощанье.       — Ты такая красивая, Грейнджер, — шепчу я, двинувшись ближе, и нежно заправляю непослушную прядь ей за ухо.       Так чертовски странно, что именно она дарит мне чувство свободы. Чувство веры в то, что все возможно. Это так чертовски странно, потому что она же способна отнять все это одним лишь словом и взмахом длинных, пушистых ресниц.       — Ты тоже красивый, Драко, — внезапно говорит она, делая шаг ко мне.        Ее тело соприкасается с моим, молниеносно распуская тысячи электрических импульсов от солнечного сплетения в совершенно разных направлениях, и я чувствую кожей ее учащенное дыхание, опережающее ударный ритм музыки и моего собственного пульса.        — Разреши мне, Грейнджер, — не дожидаясь дальнейших слов и ответных реакции, я скольжу рукой по ее мягким волосам, вплетаю в них пальцы, потому что им там самое место, и притягиваю теснее за шею, утыкаясь своим лбом в ее. — Разреши поцеловать тебя… — оставляю между нами лишь вдох. — Еще хотя бы раз.       Тук.        Тук.        Тук.       Ровно три оглушительных удара, прежде чем гриффиндорка сначала еле заметно, а потом еще раз, более отчетливо кивает, почти касаясь моих губ своими, тем самым подавая сигнал, светящийся ярко-зеленым. Сигнал со вкусом и запахом блядской ванили.       И это даже больше, чем мне требовалось все эти чертовы годы. Больше, чем я мог себе представить сегодня за ужином, и потому, прикрыв глаза, находясь все еще в тумане эйфории, я склоняюсь ниже, легко веду носом от уха ниже к шее, следуя недавнему маршруту своих глаз, а потом также медленно двигаюсь вверх, потираясь о мягкую, словно шелк кожу, как чертов щенок в ожидании ласки.       И музыка исчезает.       Все исчезает.       Секунды разгоняются до скорости нимбуса в тот момент, когда шоколадные глаза Гермионы становятся на порядок темнее, и она, словно мучаясь так же, как и я от бесконечно долгого ожидания, предварительно облизав губы, обвивает мою шею своими подрагивающими руками. И мы будто посреди гребаного нигде. И я все жду, когда же на меня обрушится небо.       Сдвинув малышку Грейнджер вплотную к себе, резко притягиваю за затылок и впечатываю свои губы в ее с напором, который мне не под силу больше сдерживать. Я целую ее жадно и без стеснения. Совсем не так, как в первый раз. Уверенно и с непередаваемым восторгом от того, что чувствую, как она тихонько всхлипывает, разнося вибрацию голоса по нашим, черт возьми, наконец-то по нашим телам.        Я целую Гермиону Грейнджер, и это похоже на гребаный рай.