Часть 1

      «Нить в прошлое порву, и дальше будь, что будет. Из монотонных будней я тихо уплыву.» из песни Ю. Э. Лозы «Плот»       Опять неудачно руку во сне закинул. Толпы мурашек прямо парад устроили. Привычно вытаскиваю из-под головы правую с помощью левой, и меня окатывает ледяной водой. Слишком привычно. Автоматическое движение. Это не мурашки. Так она ощущается всегда.       На столе рядом лежит какое-то подобие старой концертной перчатки. Снова полагаюсь на рефлексы, надевая увиденное на руку. Это импровизированный фиксатор. Теперь рука ноет меньше, нет ощущения, что с каждым движением у тебя медленно вытягивают жилы. Стоп, почему я в спальном вагоне? Не помню, чтобы мы вписывались на такой переезд. Вахтанг вернётся из туалета, и я уточню.       Прищуриваюсь на соседнюю полку и понимаю, что не вернётся. Слишком знакомая спина. Спокойно, призраки сопровождают тебя всю жизнь. Тянусь к нему, чтобы снять наваждение, и он резко выпрямляется, поворачивает голову и сонными глазами смотрит на меня.       Точно так я испугался бы, только увидев второго себя самого. Это полностью седой и бородатый, как Костя Кинчев, Миха. Таким я не видел его во сне ни разу. Только длинноволосый брюнет гораздо младше, чем я теперешний. А этот… Он похож на одновременно стриженного и обросшего Лёху.       — Что хотел, Андрюха? Рука разболелась?       Я от шока просто мотаю головой, продолжая глазами прожигать в нём дыру.       — За чаем сходить?       Откуда такая предупредительная забота? Что происходит? Я же не инвалид, в самом деле. Ну, потянул где-то связки, наверное. В чём закономерность его поведения? Даже в безумном кошмаре должен быть смысл. Вот и спроси, он ждёт твоего ответа, поговори с ним. Я набираю воздух в лёгкие и тут же захлёбываюсь им. В горле возникают ощущения, подозрительно напоминающие то, что было в руке после пробуждения. Я не могу издать ни звука.       Действительно, связки. Но не те. Пасьянс сложился, я собрал полный букет. Горшок смотрит на меня, как когда пытался осознать, что я сейчас сочиняю к его музыке. Щупальца его мыслей настойчиво лезут в мои мозги. Я растерян настолько, что он ничего не сможет оттуда извлечь. Позволю сну течь своим чередом. Это просто кошмар. Наверняка, и ноги к полу приросли, а может, я скоро голый буду отвечать невыученный стих на уроке.       Даже если я знал азбуку глухих, руки не собираются облегчить мне задачу. Как я тогда объясняюсь? Я проигрываю в гляделки, опуская глаза первым. Безумие. Если я хочу пообщаться, то должен как-то отвечать. Где тогда мои листы и ручки? Ты мольберт ещё поищи, тормоз. Достаю телефон, где заметки даже не закрывались. И понимаю, что без понятия, что бы я хотел узнать. Всё. Ничего. Точно, чай!       Пишу, что просто воды бы лучше попил. И вздрагиваю, когда слова произносятся вслух моим голосом. Т… м…. Я больной извращенец. Ты просто хочешь говорить, Андрей, хотя бы так. Сопротивляешься немоте изо всех сил. И даже это короткое предложение превращает руку в сгусток боли. Какие яркие ощущения! Давно я не испытывал такого во снах. А это интересное приключение. Качественная симуляция, я бы сыграл.       Миха возвращается с водой, и я осторожно отхлёбываю, прислушиваясь к себе. Немного саднит, как при ларингите. Может, всё-таки просто сорвал или ангина. Горшок достаёт свои таблетки, отбирает у меня бутылку, запивает их и ставит её на стол. Какие-то вещи никогда не меняются. А он не только с хмурым завязал, похоже, сигаретами не тянет совсем. Круче Каспера. Мобильник пищит, и я вижу голосовое от Агаты.       Я здесь тащусь только от своих текстов или упорно игнорирую действительность? Блин, я не готов прослушивать сообщение при нём. Это моя жена. Вряд ли, конечно, она наговорила скабрезностей на полторы минуты, но всё равно это похоже на эксгибиционизм. Я пытаюсь набрать что-то вроде «сейчас немного занят» левой рукой, и выходит как-то слабо. Собственный заикающийся голос режет слух. Я должен снизить звук или выйти из купе. Он меня смущает. Меня даже основная рука не слушается, да и он вряд ли готов погрузиться в мои личные вопросы.       Или нет. Или здесь для вас это обычная тема: жить без секретов друг от друга. А вот сейчас мне реально больно. Сон вскрывает мои гнойники страхов один за другим. И я включаю прослушивание сообщения. Что-то про котов и книги. Меня настолько напрягает ситуация, что я даже не вникал в содержание. Говорит она, как обычно. Горшок продолжает пялиться на меня.       Б.…, а я ведь сейчас должен ответить. Проговорить ему, как ей. И он при этом будет смотреть на меня. Андрей, напомни, сколько лет назад ты мог рассказать ему всё? Двадцать или тридцать? К такой игре я не готов. Что, лучший друг, спёкся? Как ты можешь трактовать его прошлые поступки, если увидев его настоящего, даже майку переодеть при нём постесняешься? Миха жив и относительно здоров, а ты, оказывается, не можешь с ним взаимодействовать.       Вы легко общаетесь в других снах, а когда видение чуть прорисованней, он тебе совершенно чужой. Ты боишься его настоящей, а не выдуманной реакции на себя. Это не твоё пояснение к сказанному, это прямая речь. Потянешь такой уровень, Андрюха? Я вздрагиваю, услышав последнее слово и понимаю, что Миха решил всё же сам инициировать беседу. Готовься к исповеди, Князев. Это неотъемлемая часть твоего странного квеста.       — Андрюха, так что ты выбрал по обложке всё-таки? Агата ждёт, да и мне интересно.       Интересно тебе, Горшок. Копаться в нижнем белье полностью зависящего от тебя человека? Князев, пожалей себя ещё. Я мог бы освоить хотя бы печать левой рукой, и да, язык жестов. Или делать операции дальше, проходить болезненные реабилитации раз за разом. Стой, Андрей! А вдруг так и есть: я не везучий, а обычный. Бывают моменты, когда мне лучше и я не отличаюсь от нормального человека, а потом откат, рецидив. И ты карабкаешься в гору заново. Неважно, первые мысли остаются актуальными даже при таком раскладе. Пишу, что пока не готов дать ответ и отправляю сообщение.       — Ты чего такой дёрганый, Андрей? Спиналку сделают, если не хочешь под местной. Но тогда ночевать придётся. Сразу отпустят только когда в саму руку.       Зашибись, Андрюха. Обновить ощущения по операции — это ещё один пунктик в блокноте тайных желаний? А по связкам что?       — Потом как решишь: или со мной назад, или с Агатой домой.       Назад? То есть мы с ним едем в больницу из тура? И при этом Агату интересует обложка? Полностью альтернативная реальность. Яростно набиваю немеющей правой «а как я петь буду?» И получаю потрясающий ответ. Максимально очевидный в такой ситуации.       — Так же, блин, как и тридцать лет до этого. В свой микрофон.       Это какой-то модный симулятор голоса? Искусственный интеллект вместо второго солиста? Или ты полный кретин, Андрей. Я пытаюсь шёпотом напеть калинку-малинку и слышу хриплый, но отчётливый собственный голос.       — Князь, сдурел что ли, ё-моё? Здесь не консерватория, чтобы распеваться.       Я не делал операцию. Я едва говорю и поэтому пользуюсь озвучкой в жизни. Всё очень серьёзно, но я, получив ворох проблем с рукой, не решаюсь на риск с голосом. Я тяну с выбором, и пока прокатывает. Артист живёт только на сцене. А ещё ты забыл о самом главном. Ты не основное лицо, а один из двоих. Туры зависят не только от твоего имени. Ты послужишь не причиной отмены, а дополнительной нагрузкой для второго. Твои манипуляции надо филигранно прописывать заранее, чтобы не нарушить ход общего дела. Но я должен ступить на запретный лёд Финского залива.       «Миха, а если всё-таки заморочиться со связками?»       — Андрюха, я не знаю. Ты тысячу раз уже менял решение. Гарантии никто не даст, а сцена для тебя всё. Придётся какое-то время молчать полностью.       Как будто я сейчас образчик болтливости. Стоп, а как я рисую? Свожу пальцы, как для стилуса, и замираю опять. Что, блин, за потусторонние спецэффекты, почему всё так взаправду? Я буквально схватился за свернувшегося ежа. Если мне покажут и операцию, я уже и не представляю, хочу ли я в таком поучаствовать.       Но нет, я не буду принимать решения, я просто гость. Пусть всё идёт своим чередом, поддамся потоку. Что, если я только испорчу ситуацию ещё больше? Это Дум от первого лица, Андрей. Если не будешь убегать, на тебя сядет самолёт.       Вряд ли. Это просто сон. Даже если и кошмарный, он будет иметь окончание. Но почему тогда не сделать его осознанным?       «По туру больше вопрос.»       — Я без тебя не поеду, Андрюха. Займёмся альбомом. Или ты про теперь спросил?       «Ты как надо понял, Мих.»       Решайся, Князев. Одна или две — уже непринципиально. Всё равно это не по-настоящему.       «Я готов помолчать.»       — Значит, не отменяем. Доигрываем этот — и в творческий отпуск. Только, Князь, без фокусов в последний момент. Врачи не официанты тебе, чтобы бегать туда-сюда по твоему заказу.       «Я постараюсь.»        Во сне так легко что-то обещать. Почти как в жизни. А если сон будет долгим? Как ты поступишь в этом случае? Как с приснившейся едой. Вкус не будет ощущаться, ну, может, совсем на грани намёка.       — Собирайся, Андрюх, через полчаса выходим. И не переживай, у них почти по минутам пациенты расписаны, всё пойдёт по плану.       Агата встречает нас на перроне. Я всё ещё не могу отделаться от ощущения непривычной открытости нашего тандема. Может, он был свидетелем на нашей свадьбе? Андрей, существуют только здесь и сейчас. Никаких «до» не было и «после» не будет. Одно настоящее. И какое же оно паршивое!       — Подождите ещё пару минут, у него всегда немного заторможенная реакция.       Он буквально мой голос. Я наконец чувствую распирание под кожей и киваю головой. Охренеть. Абсолютная точность от начала и до конца. Объективная реальность, данная мне ощущениями. Каждая манипуляция, каждый шов. Всё достоверно. Я проживаю этот сюжет. Находясь в здравом уме, я переношу настоящую операцию, и в этот момент моя группа поддержки находится не только возле кабинета, но и в самой операционной. Сумасшествие. Или чудо.       Я держу левой рукой лёд, сидя с такими же «лёгкими» пациентами у поста медсестры. Ещё час. Миха даже не уточняет, что я делаю дальше. Он знает. И Агата знает. И ждёт, чтобы обнять меня на прощание перед тем, как расстаться ещё на несколько недель. Как раз до снятия швов. Точнейшее планирование. Предсказуемый мир.       — Сильно дёргает?       Я честно качаю левой ладонью, повёрнутой вниз в неопределённом жесте. Хуже точно не стало, но отходняк даже от местного наркоза — штука не самая приятная.       — Агат, едим, где обычно?       Моя жена кивает и опять укладывается на меня со стороны здоровой руки. Да уж. Реплики в этом сне выдали только Горшку. И всё равно это странное ощущение прохождения изощрённых испытаний для получения неведомого приза.       Ну хоть есть я научился левой рукой нормально. Кто там говорил про лёгкий намёк? Я даже вкус теста по составляющим могу расписать, не то, что остальное.       — Он снова в твоём распоряжении.       — А бывают моменты, когда нет?       — Полно. Когда дома.       — И не сорвётся по моей просьбе?       — Только если нет планов.       — Забьёмся проверить?       Прибить бы этих двух троллей, я здесь вообще-то. Это мой сон, что вы там решаете за моей спиной? Агата целует меня и уходит, не оглядываясь. Так же, даже не обращая внимания на меня, Горшок проходит к стойке регистрации. Поразительное единодушие. Две части моего мира. Опоры виртуальной реальности.       В зале ожидания Миха без тени сомнения тырит из моего кармана последнюю карамельку. А мне хочется его нарисовать таким. Старым. Да нет, он же младше меня на полгода. Шариковой ручкой, на случайном клочке бумаги, непривычной к этому рукой. Получается не очень, но я корплю над рисунком весь полёт. Под его едкие комментарии, прерываясь на перекусы. Портрет с натуры. Через десять лет. А может, и гораздо больше.       — Словил суть, Андрюха! Моё?       Я почти готов оставить художество себе, только зачем мне копия во сне? Но главное, что интонации настолько знакомые, что я уверенно протягиваю шарж оригиналу. Он долго вглядывается в подарок, а потом засовывает его в паспорт.       — Для альбома перерисуешь получше.       Я улыбаюсь. Это именно то, что я и ожидал услышать. Всегда, пожалуйста, Миха.       Как я мог забыть количество своих поклонников внутри группы? А мне плевать, парни. Пока длится сон, я буду пробовать жизнь на вкус. Я насладился палитрой разнообразных эмоций в ответ на одну маленькую картинку. Теперь мне есть, чем развлечься после концерта. Бумагу только заныкать, а самолётная ручка при мне. Беру микрофон в левую руку. За саунд надо натренироваться временно не перекидывать его на правую сторону. Вот же ж. Я упустил основное. Голос. И наше взаимодействие. Я столько лет пою один, что уже надо учиться заново. Строить вокал по второму. Сколько задач на один час! Какой долгий сон!       Похожий на Лёхин. Похожий на мой новый. Его собственный голос. Получается, я его почти не помню. И силюсь запечатлеть в себе навсегда.       — Князь, а ты распеваться не собираешься?       Собираюсь, Миха. Пару минут. Я складываю пазл заново картинкой вверх. Знаешь, что я ещё забыл? Нашему творению больше на десять лет. Я не знаю текущего репертуара. Как будто я вернулся из армии. Как будто я пришёл в чужую группу. Я стартую с чистого листа. Третий раз в жизни. Через тридцать лет.       «Сегодня я чисто на бэке.»       — Уверен, Андрюха?       «Не всё сразу, Мих.»       Не всё сразу. Пирамиду придётся строить постепенно. Рука всё-таки ощутимо ноет, но это только первый день. Прорвёмся как-нибудь.       — Даже для бэка нужно брать выше.       Ты прав, Миха. Выше, быстрее, сильнее. Профессиональный спорт. Я ещё не до конца освоился, насколько нужно прикладывать усилия для результата. Это не просто волшебный сон, необходимо реально пахать. И мне надо привыкнуть к твоему вокалу, не обладая своим. Ставить заново собственный голос, зная, что всё потом придётся повторить сначала. Если всё-таки повезёт. Заморочился я, конечно, для разового видения. Но я бы хотел посмотреть следующую серию, похоже эта франшиза затягивает.       По ритмическому построению пытаюсь поймать мотив припевов и своих партий, исходя из слов, которые мне надо за десяток минут засунуть в память. Свои стихи запоминаются легко, но я не флешка, их хотя бы прочитать надо. Хорошо, что сет-лист сфотографировал. Надеюсь, Горшок не тасует их в случайном порядке.       — Андрюха, хватит в телефоне залипать, зрение окончательно посадишь.       Тебя, Ренегат, я ещё не спросил. Следи лучше за собой. У меня максимально комфортные ребята, присутствие которых меня вообще не парит. Отвечающие моим запросам и принимающие мою музыку. Терпеливые и юморные. Яркие, но сдержанные. Удобные и внешне и по характеру. Моё отражение.       Но сейчас я здесь. Среди людей, которых собрал вместе другой человек, увидевший в них потенциал. Особое отношение к миру, определяющее судьбу. Совмещённые в одном пространстве по только ему одному понятной причине. Максимально разные. Личная группа против просто коллег. И я терпел раздражение годами. Будучи формально таким же найдёнышем, хотя и в ранге одного из лидеров.       «Отвали, Ренегат, не до тебя.»       — Ты прямо Терминатор. Человек-киборг. Зачем тебе твой голос? Это же слишком заурядно. Поставил бы устрашающий металлический хрип.       «Ты про свою игру?»              Я нарываюсь, и это забавно. Доводить их перед концертом, когда им всё равно придётся играть и для меня. Теперь хоть дочитать можно спокойно, без неуместных подколов. А вот с голосом — засада, либо попадать один в один, либо почти на фальцет. Ни то, ни другое не даётся мне минимальными усилиями. Выступление становится по сути моей первой качественной репетицией.       Я по ходу действия привыкаю к наличию второго постоянного певца на сцене, к стилю игры, к темпу пения. Ко всему, что было естественным раньше, а теперь требует концентрации. Но в гримёрке до меня доходит, что в той же мере неосознанная притирка происходит и с другой стороны. Миха не камертон: когда я пою, по возможности, чисто, он тоже выстраивает свою партию по моему голосу. Да и музыканты не загоняют темп мне назло. Это дорога с двусторонним движением. Насколько по-другому воспринимается всё, когда ты знаешь, как должно быть на самом деле.       Я их рисую в разных образах. Трактую по своему усмотрению. Полная воля фантазии. Могу поменять, что угодно, вплоть до пола. Даже интересно попытаться понять их мотивы и порывы сейчас, когда угрозы они для меня больше не представляют. Я защищён надёжнее некуда. Они существуют только в моей голове, и не могут причинить мне неудобства. Поэтому я не пользуюсь страховками. Я просто лежу на земле, и никто не сможет ни сбросить ниже, ни сбить меня с ног. Левая рука слушается всё лучше. О правой я стараюсь не думать. Обязательная перевязка только завтра. Которое никогда не наступит.       Сколько же длится этот сон? А может, я того? С концами? Уже на небе или в преисподней? Как можно было уснуть во сне и проснуться в нём же? Я должен попросить Миху о помощи. Чёрта с два! А кого тогда? Сам не сможешь. Стучу в соседний номер. Когда уже собираюсь уходить, наудачу толкаю дверь, и она оказывается открытой. Как и, судя по запаху, с самого утра бухло. Ничего ты не понял, Князев. И ничему не научился.       — Охренели там, дожидаться приглашения не учили? А, это ты, Андрюх, заходи. Пиво будешь?       «У нас концерт вечером.»       — До него ещё больше десяти часов.       «Я только на трезвую голову.»       — Не помню такого обета, Князь. Ты…       «Делай, что хочешь, Горшок.»       — Куда рванул? Чего приходил то? Эй. Да стой ты, б…..       Вот именно. То самое слово. И даже гораздо покрепче. Раз этак в миллиард. Ты, блокируя мне движение, со всей дури схватил меня за больную руку. У меня не первая операция, потому что я сглупил в Иркутске? Последствия неправильно расставленных приоритетов? А точно ли без постороннего влияния я тысячу раз менял решение по голосу? И со мной ты поехал не потому, что друг и так далее, а потому, что чувствуешь вину? Поэтому нелогичные поступки. Пытаешься загладить, откупиться... И срываешься снова.       Уходи, Князев. И в пятьдесят ещё не поздно. Я понял внутрянку этой игры, мне больше неинтересно. Я готов проснуться.