оставшиеся

Есть в этом месте что-то. В этом жестоком, ужасном месте, которое до сих пор ощущается домом. В том, как знаком ей каждый запах, даже если они обжигают её горло, как плохой пряный ром, оставленный слишком надолго, но отказывающийся портиться. Это всё, что у нее есть: запах корицы и муската, дыма и пепла, едкий и саднящий. Она хочет уйти, хочет спрятаться и хочет отдохнуть. Где-то там в Синдзюку лежит тело, разорванное пополам. Сёко задаётся вопросом, сможет ли она исцелить его, если попытается. Может быть, если бы она смогла отмереть, она наконец-то могла бы быть полезной. Но сейчас Сёко не хочет быть полезной. Она вообще не хочет никем быть сейчас. — Сёко. Сёко, вставай. Ты меня слышишь? Она смотрит в медовые глаза, такие тошнотворно ласковые и внимательные. Волосы Утахиме спадают ей на лицо, так что шрам, практически рассёкший его напополам, частично скрыт. Сейчас она выглядит намного старше. Как и Сёко. Ей 28 лет, но она чувствует себя на 40. Ей кажется, что она слишком много видела, слишком много пережила. Ей кажется, что она больше ничего не чувствует. — Угу. Я не глухая. Ты же знаешь, что я не так уж и стара, Утахиме. Её тон деланно беззаботен. Как и в любой другой день. Она полагает, что так оно и есть. Это просто ещё один день, и пройдёт ещё тысяча других, подобных ему. И в конце концов, после всего этого, она просто выкурит дюжину сигарет, утопится в алкоголе и проснётся на следующий день, чтобы повторить. От Сёко никогда не было много пользы, но она всегда будет нужна. Всегда есть что-то, что нужно исправить. — Они уходят. Хочешь их проводить? Не особенно. Она не слишком хорошо знает Итадори. Никогда не хотела узнавать, никогда не получала шанса. Но она считает, что обязана. Во всяком случае, больше некому этого сделать. Она пытается встать, но не двигается. Или, может, она просто недостаточно старается. Утахиме смотрит на неё, выглядя очень похоже на раненую белку, и, на самом деле, всего чего Сёко хочет, это потрепать её по голове или что-то в этом роде, сказать ей что-нибудь доброе, например, что всё будет хорошо. Но она этого не делает. Доброта только для бессердечных и лжецов. По крайней мере, в их мире. — Сёко? — Извини. Устала. — Ага, так и есть. Тебе нужно ещё немного поспать. — Возможно. За исключением того, что во сне она видит лица всех, по кому когда-либо скучала. Сейчас же, когда она не спит, всё, что она делает, это молится, чтобы остальные там не появились. Не то чтобы она думала, что кто-то её услышит. Самым близко подошедшим к Богу, в её понимании, был Сатору, а он буквальный пятилетка в теле взрослого. Мёртвый пятилетка. Утахиме продолжает что-то говорить. Обычно это мило, когда она так болтает, так же уютно и очаровательно, как и она сама. Сейчас же? Сёко не слышит ни слова. Утахиме хватает её за запястье и пытается поднять. Она достаточно быстро сдаётся и выходит за дверь, оставляя Сёко в тишине. Она пользуется моментом, запрокидывая голову назад, совсем чуть-чуть. Она даже не может курить больше. Пахнет слишком похоже на Сибую. Заходит Итадори. Первое, что она замечает, – шрамы, которые она помогла залечить. Они, вероятно, останутся навсегда. Она сказала ему об этом. Он, казалось, не возражал. — Не имеет значения, — ответил он. Она кивнула и спросила, болят ли они ещё. Он просто смотрел на неё так, словно рассмеялся бы, если бы мог. — Иёри-сан, — говорит он вместо приветствия. Хотя она не уверена, что ещё было бы уместно. Добрый день? Как дела? Как всё прошло? — Привет, Юджи, — говорит она, потому что трудно соблюдать формальности с кем-то, кого ты знал мертвецом. Он больше ничего не говорит, как будто ждёт, что она продолжит разговор, в котором не хотела участвовать. Терпеливо, с пониманием, как будто он поверит всему, что она скажет сейчас, как будто сделает всё, что она попросит. Он всегда был таким, с надеждой, такой мягкой и искренней. Даже сейчас ничего не поменялось. Что ж, время ещё есть. — Почему ты здесь? — спрашивает она, наконец, когда он не предпринимает ни малейшей попытки, чтобы уйти. — Утахиме-сан предложила мне попрощаться, — говорит он. В его голосе нет ни капли страха, не то, чтобы она ожидала его. Юджи никогда не был трусом, коим, вероятно, должен был стать. Они похожи больше, чем кажется. — Это бессмысленно. — Я едва знала тебя. С чем тут прощаться? Он пожимает плечами. Его лицо пустое, бледное, и, о, она давно не видела, чтобы он улыбался. — Наверное. Думаю, она просто хотела, чтобы я помог вам. — Ты собираешься? — Вы хотите этого? Она фыркает, выбрасывая голову назад, и закрывает глаза. — Нет, я в порядке. — Хорошо. Он всё ещё не уходит. — Что? — Вы... Вы хотели бы что-либо сказать? Что, чёрт возьми, она должна сказать? — Нет. — Значит, спросить? — Ты настолько одинок Юджи? Достаточно, чтобы завести разговор со старой неприметной мной? Он улыбается, и уродливый шрам, который всё ещё ширится на его щеке, натягивается, становясь раздражённо красным. Его глаза тускнут ещё сильнее, а их каштановый оттенок становится серым. Он закрывает их, чтобы скрыть всё, что чувствует. Он никогда не делал так раньше. Она вздыхает. — Ты уверен? Он наклоняет голову с любопытством, будто не ожидав, что Сёко будет волноваться. — Конечно. Я же должен это сделать? Она поднимает бровь. — Стоит ли месть цены твоей свободы? Тебе не нужно оставаться, теперь ты не сосуд Сукуны. — Месть? — переспрашивает он, будто никогда раньше не слышал этого слова. — Она не имеет к этому никакого отношения. Нерешительность в его голосе, когда он произносит это так, словно говорит на иностранном языке, который никогда не слышал ранее, делает очевидным, что он не лжёт. Но тогда... — Почему? — Это моя работа, — говорит он озадаченно. Так, будто недоумение Сёко не имеет смысла. — Сукуна –проклятие. Моя задача – убить это. — Это, — говорит он. Теперь он перестал думать о них как о людях. Сёко задаётся вопросом, кто именно стал спусковым крючком. Нанами? Может, Кугисаки? Чёрт, может это произошло, когда Сукуна забрал тело Мегуми. — Что потом? — Потом? — После Сукуны. — О! Ну, и других тоже, наверное. Я убью и их. — Убьёшь, а не изгонишь? — Имеет ли это значение? — спрашивает он, звуча несколько потерянно. Сёко разделяет его положение. Ей не нравится, насколько сильно он напоминает ей Сугуру прямо сейчас. То время, когда он казался сломленным, усталым и слишком близким к безнадежности. Юджи – милый ребёнок, но их мир может заставить людей совершать ужасные поступки. Или, по крайней мере, морально неправильные. Если бы Сёко была лучшим человеком, она, вероятно, попыталась бы помочь, сделала бы то, чего не смогла сделать для Сугуру. Но она просто не может заставить себя беспокоиться. Боже, может, было бы даже неплохо, если бы Юджи закончил то, что начал Сугуру. Не то, чтобы он правда сделает это, но она уже не может быть уверена. — Значит, ты собираешься избавиться от всех проклятий? — Есть другой выход? Сёко не знает. На самом деле, с её стороны было бы лицемерием даже предполагать возможность чего-то другого. Этот мир, во всей его жестокой, извращённой красе, – это всё, что есть у неё сейчас. Всё, что осталось. Ей интересно, была ли у Юджи мечта, может быть, до всего этого. Было ли у него что-то, заставляющее его идти вперёд, стремление, желание, да что угодно. Ей интересно, была ли мечта у неё. Она уже не может вспомнить. — У тебя есть мечта, Юджи? Он смотрит на неё так, будто она сошла с ума. — Простите? — Ты услышал. —...У меня была мечта. Было здорово, пока она была. — А-а. Понятно. — А у вас, Иёри-сан? — Невежливо спрашивать об этом взрослого, мальчишка. Мы все безнадежны и лишены мечтаний, понял? — Неправда. Нанами-сан мечтал провести отпуск в Малайзии. А Годжо-сан хотел однажды построить башню из сладостей и жить в ней. — Нелепо. Но знаешь, что это значит? — Что? — У тебя ещё есть время, Юджи. Ты можешь найти другую мечту. — Я не думаю, что таким людям, как мы, стоит мечтать Иёри-сан. И что ж, он не ошибается. Они взрослеют чертовски быстро. Неудивительно, что здесь больше никто не спит. Сёко снова смотрит на Юджи. Его губы превращаются в бесстрастную линию, ничего не говорящую и ни к чему не обязывающую. Сейчас он уже менее человечен, чем когда был сосудом. Забавно, что они двое – всё, что осталось. Всего лишь 2 безнадежных винтика в сломанной машине, которая не останавливается. Бог знает, куда она привезёт их всех. Наверное, прямиком в ад. — Мне пора. Чёрт, Сёко понятия не имеет, что ему сказать. Она не может извиниться. Это было бы бесполезной тратой их времени. Она не может попросить его вернуться живым. Она искренне не могла пожелать ему такого. Она не может подарить ему ложную надежду и сказать, что он может поговорить с ней, если захочет, потому что она понимает, через что он проходит. Или что он не заслужил того, что с ним произошло, или что это не его вина, или что всё будет хорошо. — Таким, как мы, нет покоя. Даже на том свете, — наконец говорит она. — Знаю, — это всё, что он говорит в ответ. Она, конечно, знает, что он знает. Он видел достаточно, чтобы знать, что ты не становишься оккультистом, не убив себя тем или иным способом. Ты переживаешь страдания, брошенные в тебя, а затем умираешь, чтобы создать ещё больше. — Ты всё ещё хочешь остаться? — Мне нечего терять. — Всегда есть что терять, малыш, — говорит она, мягче и нежнее, чем когда-либо прежде. Но уже поздно. Его уже нет.