-0-

— Хватит! Хватит пытаться подмять меня, Надя! Никогда я не стану для тебя "нормальным"! Не стану "комфортным", "правильным"! "Удобным"!.. Как ты это башкой своей не поймешь! — Никита кричал. Кричал так, как может кричать только очень несчастный человек. Надя подняла на него взгляд. Мазнула по чужому лицу, задержалась на изломе бровей, скривленных губах... И усилием воли подавила тяжелый вздох. Она не даже не успела понять, из-за чего он сорвался. Просто в одну секунду вспыхнул, как спичка. Кажется, все началось после слов "да ладно, все же нормально". …а до того выяснилось, что она забыла предупредить его о своем дежурстве. Вообще, Надя за сегодня совсем вымоталась; день после суток утонул в суматохе дел: тысяча и одна история болезни, немногим меньше - перевязок, две плановые операции с утра и, как вишенка на торте, одна экстренная под конец смены, - самая длинная и трудная. Она из-за нее и задержалась на два часа, не выходила - выползала из отделения, придерживаясь за стеночку, самодовольно наслаждаясь тем, как в груди ширилось теплое чувство невероятного довольства собой. Ссориться с Никитой не было ни сил, ни желания. У Нади в последнее время и без этого плохо получалось на него злиться, она слишком хорошо помнила то Большое и Страшное, о чем он рассказывал, кажется в прошлой жизни, захлебываясь в слезах на небольшой кухне ее квартиры, оставшейся в Казани. Надя его жалела; жалела больше, чем каждый человек в жизни, но сегодня было не до сглаживаний острых углов. Пока у нее даже шевелиться получалось с трудом: усталость, наполняющая тело, была умиротворяющей и прекрасной, и совершенно не вязалась ни с перетягиванием каната "кто прав, кто виноват", ни с очередным сеансом психотерапии. Не удержавшись, она длинно моргнула, и, бессильная сопротивляться себе, все-таки поморщилась и тихо выдохнула через сжатые зубы. Никита замер перед ней, позабыв опустить руки. Он выглядел так, будто Надя только что влепила ему пощечину. В его глазах, открытых и честных, как и всегда такими вечерами, смешались обида и боль. Она с трудом удержала взгляд, когда его губы дрогнули и приоткрылись в каком-то до ужаса беззащитном и трогательном движении. — Не надо для меня, Никит, — она все-таки не выдержала и отвернулась. — Для себя стань. Нормальным. Комфортным. Правильным. Все толку больше будет. В комнате будто похолодело, сразу градусов на десять. Никита молчал. Надя так и не решилась вернуть взгляд к его лицу: скованно поднялась с кресла и, не желая продолжения, поплелась в ванную. Когда теплая вода коснулась ее кожи, стало обидно. Как-то неожиданно и очень сильно. Потом пришла злость: поднялась горячей волной и опалила щеки. Надя неуверенно и как-то с опаской взглянула в зеркало, не понимая, на кого именно злится. Кто был виноват? Никита? Она? Надя не знала. Наверное, никто. Или, вовсе, каждый. Будь она менее уставшей, она бы заметила его заострившиеся скулы и потухший взгляд, круги под глазами, и тремор, возвращающийся в "трудные вечера", такие, как сегодня. Она смогла бы вести себя мягче, и сейчас было бы не так гадко. Возможно, Надя просто привыкла, что Никита снова был сильным. У нее было оправдание на этот счет: глядя на него, такого красивого и уверенного в себе, было легко забыть и обмануться. Когда он пришел к ней, уставший и сломленный и сказал, что хочет изменить свою жизнь, Надя ему не поверила. Он выглядел слишком печальным и смурным, слишком потерянным, слишком больным, чтобы по-настоящему понимать, что происходит, и хотеть чего-то. Но Надя согласилась. Им двоим тогда было нечего терять, а, как говорят, за спрос денег не берут (скорее всего, она и сама была в куда большем отчаянии, чем хотелось ей думать). Никита уже без малого пять месяцев с присущим ему упорством доказывал ей, что ему можно доверять и что она сильно ошиблась в первых суждениях. Нет, он не был идеальным, но он правда пытался и, что важнее, справлялся. Он был большим молодцом и уже прошел огромный путь. В практике Нади и Надиных друзей-врачей, крайне редко встречались пациенты с таким самоконтролем. "Я завяжу, Надь. Насовсем и со всем, веришь? Только доедем до этого твоего райского места," — сказал он, пряча глаза за длинными загнутыми ресницами. Сигарета в его руке чадила, догорая, и он, кажется, он был пьян. Надя ему тогда ничего не ответила. В начале было больше, чем просто трудно. Надя никогда не мечтала стать психиатром-наркологом: психиатрия была слишком тонкой материей, говорящей в основном об индивидуальном непонятном, и наркология не могла похвастаться большим процентом выздоровевших. Для человека, мечтающего каждый день спасать чужие жизни, там не было места. Надя долгие годы лелеяла эту трусливую мысль, чтобы однажды, насмешкой судьбы, вновь очутиться перед письменным столом. По левую руку кренилась башенка учебников разных годов выпуска, справа лежали конспекты с пар и лекций цикла, а в центре, прямо перед ней - статьи и клинические рекомендации, свеженапечатанные по старой дружбе одним из бывших одногруппников. Она чувствовала себя абсолютно потерянной: вглядываясь в ряды строк, звучащих равнодушным канцеляризмом. А Никита храбрился. На следующий день, как они въехали в квартиру, позвал Надю в свою комнату: при ней показательно перетряхнул багаж, заставляя следить за каждым жестом, и без особой жалости утилизировал все, что у него было с собой. Наде даже показалось, что он улыбался, глядя, как бумажные пакетики с белым порошком, исчезают в унитазе. — Что, сколько мне осталось? Часов двадцать? — пошутил он как-то неловко. Сглотнул шумно, с трудом. И тут Надя поняла так ясно, как только могла, - он тоже боялся. Много и много больше, чем она. Пришлось прикусить кончик языка, чтобы не расплакаться. — До первых симптомов меньше. Думаю, половина суток, — она привыкла быть честной с пациентами, но видеть, как пустеют его глаза, было больно. — Подумай о том, что после каких-то двух недель у тебя будет целая жизнь? Она протянула ладонь к его плечу, ласково скользнула пальцами по коже и крепко сжала. — Ты сильный мальчик, и я тебе верю, Никит. Его ладонь, большая и теплая, накрыла ее сверху. Надя обманула его дважды: не верила она ему тогда, да и не было у них никаких двенадцати часов. Были шесть, и те без малого остатка. То ли последняя доза была меньше той, к которой он привык, то ли стрессы так сказались, но уже к вечеру Никита кутался в теплый свитер, кусал белые губы и отказался от ужина. Надя молча проводила взглядом его спину, особенно остро чувствуя свою беспомощность. Ей оставалось только приступить к лечению, и надеяться на его внутренние силы. Полной терапии, с круглыми и точными дозировками, конечно, не получилось, хотя Надя специально и скрупулезно собирала аптечку с тех пор, как услышала про "со всем и насовсем". Бупренорфина и клонидина было явно меньше, чем могло понадобиться, а списанный налоксон не мог похвастать большим сроком годности, но, к счастью, сорбентов и витаминов у нее было в достатке. Кошмар начался к третьему дню, ровно так, как говорила гарнитура медицинского учебника. Клиника в отвратительно классической картине развернулась на полную катушку: Никиту тошнило и рвало, ломало от боли в мышцах, с него градом катился пот. От привлекательного, дьявольски соблазнительного мужчины не осталось ничего, ни во взгляде, ни в движениях: он кричал и грязно ругался, проклинал Надю и весь белый свет, уворачивался от шприца, умолял об избавлении и новой дозе "ХОТЯ БЫ ЧЕГО-НИБУДЬ", требовал пощады, а еще - очень много и отчего-то беззвучно плакал. В редкие минуты просветления он тоже плакал и просил прощения, пока Надя гладила его по влажным волосам и в уме рассчитывала завтрашние дозы лекарств, такие, чтобы измученный организм не сорвался в еще большее нервное возбуждение, давление не провалилось в яму или не вздыбилось до небес, а сердце не попыталось станцевать чечетку. А потом однажды просто стало легче. Тоже, как по учебнику. Солнце взошло к исходу второй недели: Надя, скрючившаяся у его постели, проснулась оттого, что кто-то мягко гладил ее по щеке. Происходящее (нет, не ощущение теплой ладони) было закономерным: и делирий, и вегетативные симптомы постепенно затухали с десятого дня; но оттого казалось не менее приятным. Никита наконец-то смотрел не на тени за ее спиной, а на нее саму, и, пусть в его взгляде и движениях не хватало еще половины того самого Никиты, это, без сомнения, был он. — Привет, — сказал он адресно, едва ли не впервые за последние десять суток, — какой день? Его голос был тихим и скрипучим, и с губ никуда не делись кровавые трещинки, но Надя в ответ улыбнулась искренне: — Десятый. — Ты снова мне соврала. К исходу тринадцатого дня Никита, морщась от боли в мышцах, собственноручно вытолкал ее из своей комнаты, заявил, что, все, болезнь закончилась, а он "уже не маленький мальчик, которому жопу надо подтирать, Надь, че за детский сад", и гордо хлопнул дверью перед ее носом. Он тоже соврал. Болезнь не закончилась, просто вышла из острой фазы. Осталась в мелком треморе и холодных пальцах, в периодической бледности и участившихся мигренях, в повысившейся мерзлявости... И в таких вечерах, когда он цеплялся к каждой мелочи и норовил поссориться. Но, конечно, больше они об этом никогда не говорили. Тревожность и раздражительность вообще у Никиты были самыми прилипчивыми симптомами: дольше всех держались и не уходили, подкрепляемые то ли смущением, то ли обидой на ее заботу или на весь мир. Они возвращались с тремором и ознобом, приливно и спонтанно, начинаясь с синяков под глазами и угловатых движений извечно плавных кистей рук. Несмотря на то, что Никита практически сразу затребовал карандаш, листы бумаги, краски и пару холстов, декламируя о важности работы (Наде понравилась мысль о новомодной арт-терапии, поэтому она не возражала), в первые недели после "просветления" он был особенно невыносим: огрызался по любому поводу и норовил укусить побольнее, чтобы через час или два, когда его отпустит, прийти и попросить прощения. — Не извиняйся, если не чувствуешь вины, — сказала однажды ему Надя, особенно уставшая от ссор. — Нет, я виноват. Прости. Я... Это правда не так легко, — он сморщился, как ребенок лизнувший лимон, сжал переносицу подрагивающими пальцами. — Прости, Надь. — Это закономерно, и это нормально. Я все понимаю, но дай мне время еще немного времени. — Надь! Извини... Проглотив набившее оскомину "пацаны не извиняются", она молча вышла из комнаты. Все осложнялось тем, что Никита почти не выходил на улицу. Надя поняла это не сразу, примерно через месяц. Сначала просто не замечала, а к тому времени, когда аврал первых недель в новом рабочем коллективе спал, она уже успела смириться с мыслью, что Никита вполне доволен своей жизнью. Даже если он и не любил жаловаться, объективные показатели говорили сами за себя: частота "эпизодов" медленно, но верно, ползла вниз, он начал возвращать потерянный вес, да и общее количество непроизвольных симптомов уменьшалось изо дня в день. Рисунков, пока еще первых и неуверенных, прибавлялось, и, неискушенному Надиному взгляду нравилось, что дрожащих линий набросков было меньше из раза в раз. Как ни глянь, лечение работало. Никита не рвался на улицу в поисках "нового хотя бы чего-нибудь", и в целом выглядел более чем благосостоятельным. Надя не сразу поняла, что он вообще никуда не рвался без ее сопровождения, предпочитая извечный день сурка хотя бы каким-то новым впечатлениям. Она заметила это только когда впервые за полтора месяца позволила себе взглянуть на него не как на пациента, а как на обычного человека. В тот вечер она оставила ключи на работе. Забыла, кажется, в кармане халата. Спохватилась, только когда подходила к квартире. "Никита дома?" Неприятное волнение скользнуло между лопаток: что, если нет? Как она попадёт домой? Нужно будет ждать его в подъезде? С соседями они не успели хорошо познакомиться, так что у них не пересидишь. Она же наверняка замерзнет: сегодня жутко холодно по меркам середины московской весны, а с полчаса назад крапал мерзкий дождик, и она успела вымочить ноги и продрогнуть… Солнце уже село, и многоэтажки засветились желтыми окнами. Надя затормозила под подъездом, задрала голову, отсчитывая седьмой этаж, трехсот семьдесят пятую квартиру. Свет... У Никиты до сих пор не было ключей. Она везла с собой единственный экземпляр и не заходила в мастерскую, чтобы выточить копию. Надя не смогла вспомнить, говорила ли она ему код от подъезда. ...конечно же, горел. Как-то насмешливо и, самую малость, осуждающе. Надя спросила у него об этом тем же вечером. Никита юлил, прятал глаза и несильно кусался, скорее, для проформы; говорил, что рисовать может и будет только дома, что от улиц устал еще в Казани, и что все необходимое, даже "железо", у него есть здесь. Что ему незачем ходить куда-то, что его дом — это его крепость. Надя как никогда ясно видела в этом другое. Человек, выбравший себе комнату с самыми большими окнами; человек, у которого в работах через одну дышала жизнью улица; человек, не отпускающий ее спать, пока она не расскажет все-все-все про свой очередной рабочий день; человек, с детским восторгом ожидающий дни, когда им нужно будет сходить в магазин, и обижающийся до ссор на то, что она сама зашла туда по дороге домой... ...просто не мог не хотеть быть там. Внутри жизни. Где вокруг целый город, а не семьдесят квадратов и бетонные стены, где новые люди и интересные истории, где солнце и свежий воздух, где зелень и новые запахи. Надя до крови прикусила изнутри щеку. Она была сильно виновата перед ним. Наверняка, он и не знал, насколько она им гордилась и как ему доверяла. В тот вечер она около часа проплакала в ванной, и на следующее утро заказала ключи. — Никит, это тебе, — сказала она в вечер того же дня, улыбаясь излишне преувеличенно. — Я очень и очень сильно ошиблась, и я безумно виновата перед тобой. Мне необходимо было сделать это сразу. Никита замер, переводя испуганный взгляд с ее лица на ключи и обратно. Она минутой раньше вложила новую связку в его ладонь, и сейчас он смотрел так, будто его рука держала что-то мерзкое. Надя видела, как дети на спортивных площадках так держат дождевых червей. — Э... Да, спасибо. Наверное, — и он спрятал глаза, бессильный порадовать ее своей реакцией. Эта сцена сказала за него все, что Наде следовало слышать, и она молча вытянула связку из его пальцев и убрала подальше в верхний ящик комода. — Нет, не так. Давай по-другому. Я не выгоняю тебя, уж точно не бросаю одного и не заставляю ничего делать. Я доверяю тебе и горжусь тобой. И мне жаль, что я не смогла показать этого раньше, — Никита действительно боялся. Себя. И до этого момента не было никого, кто мог бы его переубедить. — Попробуем по-другому: как ты смотришь на то, чтобы гулять по вечерам? Встречать меня с работы? Одной мне страшно, а твоя компания для меня лучше всех возможных... — Надя в последний раз ковырнула носком ковер, и, неуверенная, подняла глаза. Никита расцвел. Надя всегда поражалась его перепадам настроения, которыми он грешил еще с юности. С болезнью это только обострилось и чаще всего доставляло изрядных проблем, но сейчас… Сейчас это было... Прекрасно. Его глаза, тусклые и уставшие, наполнились теплым светом, уголки губ приподнялись, и от улыбки у глаз собралась сеточка морщинок. Тут уже щекам Нади стало жарко, и сердце зачастило от осознания того, насколько красивым он был, сейчас и всегда, насколько сильно доверял ей и доверялся. К счастью, наваждение быстро отступило. Сразу стало отвратительно и захотелось себя ударить: Никита в первую очередь все еще оставался больным и травмированным человеком, и так по-глупому радоваться его временной беспомощности было чем-то совсем мерзким. После начала прогулок дела пошли хорошо. Частота "темных дней" сокращалась, Никита возвращал себе контроль и привыкал к московской жизни. Надя видела, как он сильнее расправляет плечи с каждым днем, как наполняется уверенностью, как все больше и больше становится собой в лучшем понимании этого слова. Позавчера, издалека рассматривая его в парке, Надя почти поверила, что все действительно кончилось. Не то, что приступов, даже намеков на патологическое изменение настроения не было уже полтора месяца, да и тремор почти ушел. Никита перестал бояться улиц, начал бегать по утрам и почти каждый вечер встречал ее у работы. Картин дома стало много больше, одна выходила лучше другой, и, благодаря приятелям Надиных родителей, работы медленно, но верно обретали цену. Дома Надя никогда не видела Никиту бездельничающим: он то читал, то творил, то осваивал какие-то новые рецепты, но маялся с уборкой. Кроме всего, он в полном объеме вернул свое очарование притягательного саркастичного мерзавца, и Надя искренне понимала людей, желающих завести с ним знакомство. С каждым днем, кажется, их становилось все больше. Глядя на Никиту, мило воркующего с какой-то незнакомой девушкой близ киоска с яблоками, Надя почувствовала гордость, радость и... Грусть. Она специально притормозила, не торопясь возвращаться. Села на лавочку близ воды, скрытую за кустами. Сахарная вата отчего-то горчила. От себя снова стало мерзко. Возможно, Никите пришла пора идти дальше без нее и ее опеки. Он, как почти полностью здоровый человек, волен делать все, что захочет, в рамках закона, разумеется. Наверное, им стоит подумать о том, чтобы разъехаться. — Мать, ты чего здесь спряталась? — Никита навис сверху, заслонив солнце, нагло потянулся к сахарному шару и отщипнул кусочек. — О чем задумалась? — О будущем, — призналась Надя, бессильная отвести взгляд от улыбающегося лица. — О том, какой ты большой молодец и очень хорошо справляешься... Я бы даже сказала, что ты действительно поправился, Никит. Видимо, она тогда накаркала. Надя моргнула. Белый пар клубился по ванной комнате, но плечи почему-то обнимал холод. Кожу покалывало: вода была горячее, чем ей следовало бы быть, да и, задумавшись, Надя забыла контролировать силу, с которой использовала вехотку. Красные полосы, расчертившие ее тело, неприятно жглись. Надя с раздражением отшвырнула от себя мочалку и выключила воду. Закуталась в полотенце. В голову лезли дурацкие мысли. Кажется, настолько сильно они еще ни разу не ссорились. Раньше Надя всегда была "умнее и сильнее", и не бросала его наедине после такого. Что, если он ушел? Он вообще мог уйти? Она привыкла доверять ему, но, если она ошиблась раз, не могла ли она ошибиться еще? Что он может сделать? Надя знала, на что был способен тот усталый и больной Никита. На что был способен этот, гордый и вернувший силы, - она не была уверена. Отчего-то спешно натянув домашний костюм, она почти рывком распахнула дверь. Свет не горел, ни на кухне, ни в зале. "Господи, пожалуйста, лишь бы он никуда не ушел". Проверять наличие куртки и ботинок показалось чем-то неправильным. Она ему доверяла? Да. Тысячу тысяч раз да. Никита прошел большой путь с ее помощью, и Надя ни на мгновение не верила, что он захочет повернуть назад и снова упасть туда, откуда он с таким трудом выбрался. Значит, она не должна была сомневаться в его силах. Она и не станет. Паскудное желание выкручивало руки. Хотелось пойти и проверить, все ли с ним хорошо, хотелось извиниться, потому что сейчас, по внутренним ощущениям, она казалась виноватой больше, чем он. Лучшим решением сейчас было лечь спать, но… Надя обнаружила себя перед его комнатой, прямо под дверью. Она не особенно смотрела по сторонам, просто брела, куда хотелось ногам. Она неуверенно протянула пальцы к дереву, зачем-то ногтем провела по узору. Полоски света из-за двери не было видно. Надя постаралась убедить себя, что он просто мог лечь спать, но глаза отчего-то защипало. Комок подкатил к горлу, и она с трудом сглотнула. — Надь? Надя резко повернула голову. Никита. Сидит, прислонившись спиной к двери ее комнаты. Больше ничего не говорит, только смотрит своими большими глазами. Надя неловко отшатнулась в сторону, моргнула несколько раз, и что-то теплое скользнуло по щеке, скапнуло куда-то на грудь, впиталось в ткань рубашки. Никита медленно поднялся со своего места, и также медленно приблизился, не отрывая взгляда от ее лица. Как к дикому зверьку какому-то, ей богу. Стало смешно. Надя отчего-то всхлипнула. А потом еще раз, и еще. Она бессмысленно принялась тереть щеки, пока слезы катились, одна за одной. — Пр.. — Надя не сразу поняла, что кольцо Никитиных рук сомкнулось вокруг нее и что он прижался к ней, весь, положил подбородок на макушку и позволил уткнуться мокрым носом в плечо, —...прости-и-и!.. Надя совсем разрыдалась, когда почувствовала, как чужая ладонь накрыла ее лопатки в каком-то до ужаса успокаивающем жесте. — Прости-прости-прости, я такая дура, я так виновата, я совершила столько ошибок! Я не должна была тебе так отвечать, я не должна была срываться, и я!.. — Тише, пожалуйста, — Никита обхватил ладонями ее лицо и склонился к ней, глядя прямо в глаза. Надя только сейчас поняла, насколько холодными были его руки. — Это мне сейчас нужно извиняться, это я виноват в этой ссоре, это я повел себя по-мудачески и снова не подумал о тебе, — видимо, на ее лице отразилось что-то, потому что Никита тут же поспешно добавил: — Думай, что мы оба хороши, если тебе так легче будет. Его голос звучал ниже обычного и как-то более хрипло. Наверное, он тоже волновался и переживал. От понимания того, что она своим детским поведением заставила его это испытывать, стало совсем плохо. Надя и была плохой. — Надь, пожалуйста. Все в порядке, и я говорю это не для красного словца, — он прикоснулся губами к ее лбу и каким-то до ужаса нежным жестом заправил прядь волос за ухо. — Не вини только себя. Вообще не вини себя, ты для меня сделала больше, чем кто-либо еще… Надя только сильнее обхватила его руками, спрятала лицо в сгибе между плечом и шеей. Никита тоже дрожал, мелко и почти незаметно. Снова храбрился. Отпускать его никуда не хотелось. По грудная клетке прошла вибрация, когда он заговорил: — Я не против, чтобы ты поплакала, если тебе станет легче. Ты тоже была очень сильной. Всегда держалась. Я вообще не помню ни разу, чтобы ты за последние полгода плакала, а мы мно-о-ого дерьма там повидали... Надя ничего не ответила, бессильная разжать пальцы, сминающие его рубашку. *** — Успокоилась? — он ласково провел большими пальцами по щекам, стирая засохшие дорожки слез. Надя шмыгнула носом. Стало стыдно и за истерику, и за ссору, и за… — Я... — Пойдем, умоемся. И спать ляжем. Завтра поговорим. Ты можешь быть против, конечно, но ты слишком сильно устала, и я этим воспользуюсь, — прежде, чем она сообразила, Никита уже впихнул ее в ванную и скользнул следом. Его рука, успокаивающе поглаживающая ее поясницу, пока она умывалась, была большой и теплой. Никита притормозил у ее двери, чуть крепче стиснул ее ладонь в своей руке и, кажется, уже собирался разорвать прикосновение. Надя прежде, чем успела сообразить, крепче стиснула свои пальцы. — Доброй ночи? — его интонация звучала полувопросительно. — Я... Боюсьспатьодна? — ее голос чудом не сорвался на писк. Никита рассмеялся искренне, и сеточка морщинок рассыпалась в уголках его глаз. — Ладно, сильная и независимая, пойдем. Так и не отняв своей ладони, он шагнул в спальню и потянул Надю за собой.