Часть 1

-Только попробуй, ноги повыдергиваю и засуну в то место, куда солнце не светит, - пригрозил Лев Оболенский, резко открывая глаза. Насреддин, стоявший над другом с кувшином воды, быстро стер злостную улыбку с лица и сделал вид, что просто пьет. -Воистину ты, о мудрейший, велик в своем милосердии, поражающем такой всеобъемлющей милостью, что и самый справедливый из султанов, эмиров и падишахов этого мира покажется злейшим тираном, завышающим налоги и запретившим пить вино, рядом с твоим врожденным благородством, сияющим, словно тысяча солнц, добр и великодушен, раз не посоветовал мне направить свои ноги в самое темное место у шайтана по хвостом, куда и плешивейший шакал, тысячу и одну ночь голодавший, а затем нашедший жи-ирного дикобраза и съевший его вместе с иглами, а затем уснувший свои позорным хвостом по направлению к дому честного муллы, постыдится заглядывать. -Ходжа, блин! - Багдадский вор дважды открывал рот, пытаясь перебить товарища, и дважды захлопывал его, решив просто дождаться, когда болтун угомонится, - карданный вал тебе в заднюю дверцу, ты знаешь, что ты самое несусветное трепло, переплюнувшее даже таксиста, когда мне срочно надо на работу? Чтоб твой плов раз за разом засасывал пылесос фрекен Бок, а ты это видел! -Кто бы говорил, друг мой, кто бы говорил... - многозначительно сощурил узкие глаза возмутитель спокойствия, - Но раз ты уже проснулся, то позволь мне задать вопрос, на который если ты ответишь, то наполнишь мою печень радостью, а кровообращение в моем организме улучшится, что хорошо скажется на моем цвете лица и моих нервах, ибо они уже достаточно расшатались из-за постоянного соседства с тобой, о горечь моей селезенки... -Ходжа, едрит твою в Мадрид! - взвыл гроза Багдада, - ты можешь хоть когда-нибудь излагать свои мысли четко и понятно?! -Нет, ибо это противоречит моему... как ты там говоришь? имиджу? - нагло ответил Ходжа, - но если говорить коротко, то вопрос мой звучит так: "уважаемый Лева-джан, я же так хорошо без тебя жил, почему же ты опять вернулся портить мне печень и взбалтывать желчь, толкая меня на страшные преступления, о которых истинному мусульманину даже подумать нельзя?" -В смысле вернулс... Стоп, я что, опять на Востоке?! - дошло до Оболенского. Он вскочил с постели (если так можно назвать кучу рваного тряпья, на которой до этого почивала его королевская туша) и с ужасом оглядел маленькую комнату, в которой находился. -О да, отпрыск пьяных северных медведей и по совместительству боль моего сердца, - ответил Ходжа, закидывая в рот горсть урюка. -Нет, ну вы посмотрите, у друга психологическая, а он жрет! Как можно быть таким черствым? - возопил гроза Багдада -Я не черствый, а практичный, - невозмутимо ответил Ходжа, - если я умру с голоду, то кто будет тебя оскорблять и тем самым радовать Аллаха, что и должен делать любой правоверный мусульманин? -Ладно, не лезь в бутылку. Теперь ответь-ка мне, репер небритый, каким хреном меня опять запузырило в Багдад (я уверен, что это Багдад, вон халупа эмирская возвышается)? Опять Бабудай в чьи-то немытые руки попал? -Да, это Багдад, о неуважительнейший в общении, пересыпающий свою речь словами, вредными для слуха истинного мусульманина, - откликнулся Насреддин, ставя перед Оболенским миску плова. -О, еда! Я голодный, как тысяча чертей. Ну, или шайтанов, если по вашенски, - воскликнул Лев, загребая плов двумя лопатообразными ладонями, - ну спасибо, Ходжуля, удружил. А как там мой Рабинович? -Сколько раз тебе повторять, о медноголовый сын глупого верблюда и пьяного павлина, что это МОЙ Рабинович? Так вот, МОЙ осел стоит сейчас в своем стойле. -Слушай ты, карданный вал тебе в заднюю дверцу, мордосвин откормленный, привидся тебе шайтан в отхожем месте, это Я самолично украл этого ослика у двух братьев-остолопов с синдромом тугодума! - вспылил Багдадский вор -Но ты ведь не станешь отрицать, что собственноручно подарил мне это чудесное создание с великолепными ушками при нашей первой встрече? - поднял бровь бывший домулло Дальше следует долгий и кровопролитный (в переносном смысле) спор о том, кому на самом деле принадлежит их серый друг, который давно стал традицией. Оба понимали, что не смогут победить, но от этого желание доказать сопернику, что это лишь ЕГО осел, не уменьшалось, а лишь возрастало. Спустя минут десять, когда спорщики устали, а Лев доел свой плов, они приняли решение навестить Рабиновича. Когда они подошли к конюшне, Оболенский кинулся обнимать лопоухого друга. Осел не протестовал, наоборот, он тоже был очень рад видеть своего хозяина. Ходжа даже немного заревновал, глядя, как ЕГО осел вылизывает лучшего вора Багдада. - Ну все, все, дружище, ты ж меня щас задушишь от радости, - ласково приговаривал Оболенский, обнимая товарища за шею. Тот доверчиво смотрел своему хозяину в глаза. - Ну полно, о обольстинейший из воров, а то я буду вынужден сообщить многоуважаемой Джамиле, что.., - начал Насреддин и тут же был перебит Львом, ничего не смыслящим в вежливости: - Что?! Джамиля тоже здесь?! Чего ж ты раньше не сказал, бульдозер хренов? И где она? - Да будет тебе известно, о прекраснейший, что твоя верная Джамиля снимает комнату на противоположном конце города, - торжественно произнес Ходжа. - Ну так идём к ней! Рабинович, ты не прочь поработать ушастым такси? - Не кажется ли тебе, что будет невежливым вваливаться двум мужчинам в дом к одинокой девушке? - спросил возмутитель спокойствия, уже зная ответ. - Вообще ни разу! Да и каким боком мне это могло казаться, если Джамиля мне в любом случае рада будет? - с чисто русской интонацией откликнулся Лев, усаживаясь на верного ослика. - Это уж точно, почтеннейший, - пробормотал Ходжа, пристраиваясь на ослином крупе. - Чего сказал, - поинтересовался Оболенский, обернувшись. - Ничего из того, что тебе следовало бы знать, о наислышащий из всех лопоухих дураков, - нагло ответил Насреддин. - Ой ты щас получи-ишь, - пригрозил Лев, - эй, куда сбежать пытаешься?! Я тебе что, гаишник? - окликнул он улепетывающего Ходжу, след с Рабиновича, потрепал того по холке и припустил следом.