Часть 1

      Я сижу на краю крыши сарая и болтаю босыми ногами в раскалённом мареве летнего воздуха. Щурюсь правым глазом, как хитрая пятилетка, наклоняю голову к левому плечу и взглядываю на полуденное солнце, которое медленно клонится к горизонту, согревая божьих созданий. По моим прикидкам, сейчас градусов тридцать пять, если не больше. На мне тонкая черная футболка с надписью на немецком и облегающие черные джинсы, собирающиеся в коленях, непозволительно короткие и не закрывающие щиколотки. Мне должно быть жарко. По крайней мере, я думаю, что это было бы логично. Но я ощущаю себя совсем не логично. Мне холодно.       Я вздыхаю и, подцепив двумя пальцами свой амулет — металлическую пентаграмму, подношу её к глазам и покачиваю вверх-вниз, скучая. Она почему-то ужасно холодная… Затем я беру в рот шнурок и лениво посасываю его. Не знаю, почему.       Я смотрю то на бесконечное синие небо, то на редкие барашки облаков, то на яркое желтое солнце, плывущее на запад. Мои ноги не перестают перемешивать горячий воздух вокруг. Кажется, я делаю это неосознанно, на автомате. Отклонившись назад, я упираюсь руками в доски, принимая расслабленную позу. Мои ноги безвольно свисают с края. На секунду я оглядываюсь, чтобы окинуть крышу несколько растерянным взором, но дискомфорт не уходит также внезапно, как и появился. А всё из-за того, что я не вижу рядом с собой своей обуви. Я даже не вижу носков. …Наверно, я уронила их в заросли лопуха, когда усаживалась на краю, и благополучно забыла об этом происшествии, засмотревшись на летний пейзаж.       Я сбегаю от проблем сюда с тех пор, как научилась взбираться на крышу сарая. Когда что-то не ладится, родители ругаются или когда мне нужен перерыв, — ищите меня здесь. Я приму ваше присутствие, если вы не будете многословны. Не люблю, когда много болтают. Мне нравится тишина и духовная близость с тем, кто находится рядом.       Не отпуская губами шнурок пентаграммы, которую купила мне мама, когда мы ездили на море пять лет назад, я ложусь на спину, зажмуриваю глаза и пытаюсь согреться жаром крыши. Это не логично, что мне холодно.       Я слышу голоса: некоторые узнаю, другие — нет. Но сквозь их гул я отчётливо различаю один, который не должна слышать. Я открываю глаза, и обнаруживаю себя сидящей на краю крыши. Странно… Я уверена, что несколько минут назад легла, чтобы понежиться на солнышке…       Моё уединение нарушает человек, взобравшийся на крышу тем же путём, что и я. Этого человека я согласна принять любым — молчаливым, болтливым, рассерженным, веселым, задумчивым. Пусть приходит любой, только… пусть приходит.       Я оборачиваюсь, и не верю своим глазам. Запыхавшись, на том конце крыши стоит мужчина. Я знаю о нём буквально всё. Он не знает обо мне ничего. Я знаю, что его зовут Олег Шепс, что ему двадцать пять лет, что у него есть старший брат Александр. Я знаю, что Олег — сильный медиум. Знаю, что он — экстрасенс. Я следила за его восхождением на экстрасенсорный Олимп и боготворила этого удивительного молодого человека. Я мечтала однажды увидеть его. Обнять. Прикоснуться. Я была влюблена в него. …я и сейчас влюблена.       Олег всегда спокоен, как удав, мудр, как ворон, и рассудителен, как… как слон, вероятно? …как какое-то животное, отвечающее за рассудительность. У Олега спокойные, мягкие, светлые серо-зеленые глаза, — цвета молодой, чуть запылившейся листвы, — которые всегда кажутся какими-то уставшими, апатичными и незаинтересованными, они словно смотрят сквозь тебя. Черные волнистые волосы чуть сильнее вьются у кончиков и достигают основания шеи. Его нос довольно привлекательный, напоминает небольшой орлиный клюв. Губы тонкие и всегда спокойные; левый уголок верхней губы рассечён давним шрамом. Лоб разглажен — на нём редко появляются морщинки возмущения или удивления. Олега очень трудно вывести из равновесия. За это, кстати, отвечает его старший брат, Саша Шепс. Когда я только начинала смотреть «Битву экстрасенсов», моим вниманием владел Саша, но, узнав об Олеге, я отдала предпочтение младшему Шепсу, всецело отдавая себя наивной подростковой влюбленности.       И вот, предмет моих грёз стоит в семи метрах от меня и выглядит несколько встревоженным, на лбу и скулах собираются капли пота. — Зачем ты пришёл? — спрашиваю я и медленно обвожу его взглядом, чтобы запомнить всё в мельчайших деталях. На нём черная футболка — такая же тонкая, как моя. Настолько тонкая, что я могла бы рассмотреть его сквозь ткань, если бы свет падал на него под нужным углом. У него на груди надпись, немного напоминающая мою. На нём черные брюки карго с длинными лентами, идущими от пояса и карманов над коленями, — мои любимые, они очень ему идут. На ногах — черные кроссовки. Он одет во всё черное. Как я. Внутри всё сжимается от трепета и восторга. Низ живота покалывает, а легкие сжимаются в бумажные комки. — Поговорить. — отзывается он и устремляет на меня характерный — «сквозной» — взгляд. Он тоже рассматривает меня. Я нервничаю и начинаю посасывать шнурок пентаграммы. Олег вытаскивает из-под футболки свой амулет, немного похожий на мой, и жуёт свой шнурок, зеркаля мой жест. — О чём? — спрашиваю я, насторожившись. Для этого приходится разжать губы и отпустить амулет.       Олег пропускает мой вопрос и задаёт свой, отняв амулет от губ: — Можно мне сесть рядом?       Я тут же киваю и нетерпеливо ёрзаю на своём месте, отслеживая его движения. Олег садится справа, сбрасывая обувь, — я слежу, как он небрежно наступает на задники кроссовок, стягивает белые носки и бросает их на крышу, — и воспроизводит мою позу. Я вытягиваю шею и смотрю на его босые стопы… Если создать топ-10 самых сексуальных босых ног, … у Олега будет первое место. Его ступни изящные и мягкие, с плавными изгибами, словно выточенные из камня самим Джованни Лоренцо Бернини. Мне хочется попросить его поставить ногу на пятку, чтобы я смогла изучить изгибы и рисунки вен его стопы… — О чём ты хотел поговорить? — я стараюсь звучать ровно и небрежно, чтобы скрыть волнение и ликование внутри. — О тебе.       Обо мне. Обо мне? — Я недоумевающе гляжу на него. — Мама хотела попросить тебя. — говорит он, упираясь рукой рядом со мной и подаваясь ко мне. — Чтобы ты больше не приходила. — На крышу? — я опускаю взгляд на изящные пальцы младшего Шепса, увенчанные перстнями. — Красивые… — подвигаю свою руку к его руке и робко дотрагиваюсь кончиками пальцев до костяшек его большого пальца. Олег следит за нашими кистями с легким любопытством, я — с нескрываемым трепетом, подвигает свою руку чуть ближе, словно давая безмолвное разрешение коснуться. Я коротко взглядываю на его расслабленное лицо и толкаю руку к нему.       Эта сладкая нега, что разливается по телу, не сравнима ни с чем. Даже с хорошим сексом. Не то, чтобы он у меня был… Жар его руки обжигает меня. Моя спина горит, словно меня жарят на вертеле. — Нет, Ир. — мягко говорит он. — К ним. Домой.       Я замираю, недоумевающе уставившись на него, накрыв его кисть своей и впитывая его тепло. — Они хотят, чтобы я съехала? Просить медиума сказать это — странно. — я криво улыбаюсь. — Нет. — снова мягкий, просящий тон. — Они хотят, чтобы ты… — он протягивает руку к моему лицу, на секунду словно теряется и пугается, затем робко дотрагивается до моего виска и коротко проводит по коже кончиками пальцев, — хотят упокоить тебя. — Я не понимаю…       Ложь.       Я понимаю, что значит эта фраза. Сотни раз я слышала её в «Битве экстрасенсов». Мне просто нужно, чтобы Олег сказал мне это. Иначе я просто не поверю. — Ты умерла. Три года назад. Помнишь?       Я устремляю взгляд вниз, к лопухам сочного зеленого цвета.       Нет, я не помню.       Да, я помню.       Было холодно. Как мне сейчас. Было высоко. Меня продувал ветер. Я была в этой футболке и в этих джинсах. Моя обувь и носки остались позади, на асфальтированной крыше.       …Я снова оборачиваюсь и не обнаруживаю рядом с собой свою обувь…       Я помню толчок в ключицу, ужас и падение. Помню удар. Сильный. Такой, что меня подбрасывает вверх.       А потом была темнота.       А потом — солнце.       Я поднимаю глаза к небу.       Яркое. Ослепительно-яркое, как сейчас. Спина болела, голова раскалывалась. Я помню это, всё помню.       Я с кислой физиономией смотрю на Олега. — Как я умерла? — глухо спрашиваю, снимая свою руку с его кисти и укладывая её себе на колено. Спрашиваю на всякий случай — вдруг мои воспоминания о смерти искажены. — Ты разбилась. — Олег делает рывок и сжимает мои пальцы. Я вздрагиваю. — Тебя столкнули. — Того, кто это сделал, нашли? — Да, — Олег кивает, — и посадили в тюрьму.       Я смотрю на его руку. На его большой палец, поглаживающий тыльную сторону моей кисти. — Я тебя чувствую. Твоё тепло, кожу. Я не могу быть мертва. — Это остаточные ощущения. Воспоминания об ощущениях. — объясняет он.       Я отворачиваюсь. — Почему они хотят, чтобы я ушла? Я им навредила? Я мешаю?       Олег обхватывает мой ледяной подбородок тёплыми пальцами и поворачивает мою голову к себе. Он не отпускает мою руку. — Они хотят, чтобы ты освободилась. — Но я свободна. — возражаю я. — Я сижу на крыше и смотрю на небо. Я ещё никогда не была такой свободной. — Ты понимаешь, о чём я, кроха. — шепчет он, притягивая меня к себе. Олег наклоняет голову и соприкасается со мной лбом. Его левая кисть погружается в мои волосы на затылке, ослабляя едва держащийся хвост. Я чувствую капельки его пота своей кожей. Он горячий. Очень горячий. Запах его одеколона окутывает меня, наполняет легкие. Не знаю, как называется его парфюм, для меня это всегда запах арбузной жвачки. Мой любимый запах. Я не могу дышать носом и приоткрываю губы. Олег выпускает воздух, и я ловлю его выдох. Мы чуть отстраняемся друг от друга, чтобы видеть глаза напротив. Над верхней губой чувствую бисеринки пота — потому что прикосновения Олега словно погружают меня в лаву. Я сипло выдыхаю и облизываю кожу над губами. На языке чувствуется соль. Он следит за движением моего языка. Я прикусываю губу, и Олег не выдерживает — из приоткрытых губ рвётся короткий стон.       «Ты понимаешь, о чём я, кроха.»       Это правда, я понимаю. Иногда я ощущаю это — чувство, будто я застряла в бреши между двух стен, и мне никак не двинуться. Всё становится на свои места: холод, обувь, вечное одиночество на крыше, забытый здесь «Портрет Дориана Грея» в истлевающей обложке. Теперь я понимаю, почему не помню своё утро и наступление темноты. Просто это время для меня не существует. Я умирала с десяти утра до пяти вечера. У меня было семь часов. Каждый день у меня есть семь часов.       Олег носит часы на левой руке. Я коротко взглядываю на них и внутренне срываюсь на отчаянный крик. У меня час. — Ты мне поможешь? — я смотрю на колени его перекрещенных босых ног, приваливаюсь к его руке и укладываю голову на его опущенное специально для меня плечо. Вопрос глупый. Он здесь, потому что родители попросили его о помощи. Конечно, он поможет. — Ты знаешь. — отвечает он бархатистым голосом и, запустив пальцы в мои волосы, ласково массирует кожу, успокаивая меня. — Это нечестно. — я мягко выбираюсь из его захвата и, сцепив пальцы на коленях, гляжу на лопухи. — Что именно? — Я так и не встретила тебя при жизни. — А хотела?       Я мгновенно поворачиваю голову и с жаром отвечаю «Очень!» Олег улыбается своими тонкими спокойными губами, и его шрам оживает, изгибаясь. — Это… это было моей мечтой. — я смущенно опускаю голову. — Я исполню её. — Но у меня всего час… Потом я исчезну до утра. — Что бы ты хотела сделать?       У меня пылают уши и щёки. Пальцы до хруста сжимаются в замок. — Хотела… коснуться тебя. — шепчу я, давясь словами. — Запомнить твою кожу.       Олег резво поднимается, протягивает мне руки и помогает встать. — Я весь твой. — он ободряюще улыбается. Я гляжу в его спокойные добрые глаза и пропадаю. Младший Шепс раскрывает руки для объятий, и я делаю нетвёрдый шаг к нему. Ноги путаются, и я спотыкаюсь, падая ему в руки. — Такая маленькая… — тихо шепчет его голос мне макушку. Я утыкаюсь носом в сгиб его руки и вдыхаю запах его чуть вспотевшей кожи вперемешку с парфюмом. Я слышу свой прерывистый вздох и оборачиваю руки вокруг его талии. Когда пальцы наших босых ног соприкасаются, Олег смеётся и погружает пальцы в мои волосы, теснее прижимая меня к себе и поглаживая по голове. — Закрой глаза, кроха. — просит он. Я потираюсь щекой о его грудь и подчиняюсь. — Когда всё закончится, ты будешь в лучшем мире. Ты не будешь там одна. Тебя встретят твои усопшие родственники. Васька встретит тебя.       Я вскидываю голову и с надеждой гляжу в добрые светло-зеленые глаза: — Но я смогу приходить и присматривать за семьёй? Хоть иногда? — Конечно, сможешь. — Олег ласково проводит тёплой ладонью по моей щеке. — Кроха… — он нежно улыбается. — У тебя всё будет хорошо.       Я прижимаюсь щекой к его груди и задыхаюсь от рыданий. — Тише, маленькая, тише… — шепчет младший Шепс, поглаживая меня по спине. — Обними меня, и тебе полегчает. — советует он. Я киваю, жмурясь, и возвращаю руки на его талию.       Олег мягко отстраняет от своей груди мою голову, обнимает мои щёки ладонями и, ласково погладив под глазами подушечками больших пальцев, он робко улыбается и, прикрывая глаза, подаётся ко мне для поцелуя. Я ненавижу, когда целуют в лоб, и Олег чувствует во мне это. Его горячие сухие губы оставляют след на моей подрагивающей правой брови. Я издаю жалобный звук и вскидываю подбородок, прося повторить. Мои ладони прижимаются к его бокам, я впиваюсь в них ногтями. Олег касается губами моей скулы и, поймав мой взгляд, кивает: «Давай.»       Я забираюсь руками под его тонкую футболку и медленной лаской ощупываю его широкую грудь. На ней меньше волос, чем я представляла. Он чувствует мои мысли и слабо улыбается: «Ну, прости?» Прикасаюсь самыми кончиками пальцев, где кожа самая чувствительная, и ощупываю его бока и рёбра, лаская, едва дотрагиваясь. Его кожа раскаленная. Мои пальцы ледяные. Мне нужно больше. Я исследую его ладонями, запястьями. Ласкаю его и запоминаю. У меня так мало времени…       Когда я поднимаю взгляд, то понимаю, что не смогу его отпустить. Я люблю его. Я хочу его. — Олежек, — сипло зову, проглатывая болезненный ком и не прекращая гладить его бока кончиками пальцев, — я теперь отчетливо вижу карту его тела через тонкую ткань, — я не хочу.       Он запускает руки под футболку, чтобы поймать мои запястья и на секунду прижать к себе, заставляя замереть. — Я буду рядом.       Олег прикрывает глаза и наклоняется ко мне, чтобы прикоснуться своим лбом к моему. — Олег? — это зовёт встревоженный ведущий испытания — Илья Ларионов. — У тебя всё в порядке?       Младший Шепс поднимает голову, ведя по моему лбу кончиком носа. — Я буду рядом. — напоминает он и мне приходится кивнуть.       Он обувается и спрыгивает с крыши сарая, я следую за ним с небольшой задержкой. Олег протягивает мне руки. Я хватаюсь за его плечи, а Шепс подхватывает меня под мышки и опускает на землю. Его пальцы переплетаются с моими, он ведёт меня в дом. Не помню, когда была внутри последний раз… — Олег, что ты собираешься делать? — Отпустить душу. — отзывается он, не оборачиваясь. — Можно нам присутствовать? — интересуется Илья, едва поспевая за нами со съёмочной группой. — Нет. — Олег произносит это не терпящим возражений голосом.       Он приводит меня в мою комнату и запирает дверь. Я замечаю на пуфике его черный рюкзак. Олег расстегивает молнию и достаёт квадрат черной ткани, ставит в центр миску с какими-то травами, зажигает желтую церковную свечку, пахнущую медом, и, опалив травы, ставит её в маленький подсвечник. — Будет больно? — я сажусь на пол напротив него. — Нет, совсем нет. — заверяет он и успокаивающе улыбается.       Я снова смотрю на его часы. Мне осталось десять минут. Внутри начинается неприятная паническая дрожь. Олег перехватывает мой напряженный взгляд, подаётся вперёд, смыкая пальцы правой руки на моём левом запястье и, когда я вскидываю голову, … он целует меня. Мягко, но настойчиво. Сминая мои губы, накрывая их, обрывая моё дыхание. Я не умею целоваться, но отвечаю ему, невпопад двигая губами, раскрывая их и впуская в свой рот теплое и влажное. Кто бы мог подумать?.. — первый поцелуй сорвали с моих губ после моей смерти. И этим человеком стал великий медиум Олег Шепс.       Олег отстраняется, когда в легких заканчивается воздух, и сразу приступает к ритуалу, стараясь не смотреть на меня: достаёт из маленького кармашка рюкзака квадратное заговоренное зеркало и водит им над пламенем свечи, нагревая. — Смотри сюда. — он стучит пальцем по зеркалу с руническим рисунком по периметру. Я киваю и пытаюсь разглядеть своё отражение. Олег возносит мысленные молитвы за упокой моей души. Мило. На глаза наворачиваются слёзы. Когда я прикрываю их, чтобы быстро стереть солёные капли, Олег кладёт зеркало на мисочку с тлеющими травами отражающей стороной вниз и, занеся руку с маленьким тесаком, резко обрушивает её на зеркальце, разбивая его. Я успеваю лишь охнуть и зажмуриться от резкой и тупой боли в груди… ***      Когда я открываю глаза, ко мне тянет руки женщина. Я лежу в колыбели. В чужой колыбели. Над ней висят белые альбатросы и парусные яхты. Потолок выкрашен в цвет предгрозового неба — серо-синий. На нём особенно ярко выделяются белоснежные кучевые облака. Красиво. Слева есть диван, на котором сидят милые мягкие игрушки. Я люблю мягкие игрушки… Справа стена увешана фотографиями. Я присматриваюсь, и нахожу на них себя, эту женщину и привлекательного мужчину.       Мне очень нравится, как устроена детская. Моя детская.       Я лежу в чужом доме, чужой колыбели, с чужим именем. Эта женщина зовёт меня Женечкой. Но это всё — моё. Кажется, это — моя новая жизнь, а эта женщина — моя новая мама. Она мне нравится. Её волосы цвета колосьев пшеницы, а глаза горят голубыми огоньками. Мы подружимся, я не сомневаюсь. Я буду ей хорошей дочкой. Или сыном. Я пока не понимаю, какого пола мой новый сосуд.       Но я понимаю кое-что другое — если я проснулась тут… значит, здесь моё место.       Когда я вырасту, когда смогу говорить… я найду способ связаться с Олегом и обнять его в первый… и второй раз.