А знаешь, почему я его ненавижу?

Едва лучи солнца успели коснуться земли, Ибрагим Паша распахнул глаза и рывком сел на кровати. Рядом сладко сопела Хатидже. Наверняка, ей снился сон, где она в очередной раз напомнила окружающим, что является Династией. Уж очень высокомерная улыбка царила на некогда прекрасном личике жены… И угораздило же его, Тео, оказаться так близко с членами Династии. Жил бы себе в Парге, ловил с отцом рыбу, дурачился с Нико, а потом женился бы на какой-нибудь гречанке. Так нет же… Теперь на его кровати лежало тело, называющее себя женой, во дворце выкидывала закидоны обнаглевшая рыжая крыса Хюррем Султан, выла в подушку Махидевран, медленно, но верно сходила с ума Валиде, разрывалась на части Гюльфем, чудил Мустафа, а разбираться во всем этом приходилось ему, Ибрагиму. Потому что только ему Повелитель может доверить святая святых, то бишь гарем… Отказавшись от завтрака, Ибрагим направился в Топкапы. День стоял летний. И настроение постепенно поднималось. Но войдя в покои султана, оно резко опустилось. Повелитель был в ярости. Глаза метали молнии. Ибрагим не был ясновидящим, но сразу понял, что речь пойдет о гареме. Поклонившись султану, Паргалы робко спросил, что же так расстроило повелителя. Тот вздохнул. — Ибрагим, я управляю всем миром на трех континентах. Неверные дрожат от одного моего имени. Мое государство процветает. Казна каждый раз пополняется. Но я не могу справиться с женщиной. И никто с ней может справиться. Она не понимает, что я не принадлежу ей. — Что же произошло, государь? — Хюррем. Этого слова хватило, чтобы Ибрагим не задавал лишних вопросов. Очевидно, рыжая ведьма ворвалась в покои и высказала султану о своих правах. Чудо, что ее до сих пор не казнили. Ибрагим понимал причину заскоков Хюррем. Испанская принцесса Изабелла Фортуна прочно овладела вниманием государя. И, кажется, власти Хюррем пришел конец. Однако, в этом необходимо убедиться. Паргалы не любил надеяться на авось. И решил подлить масла в огонь, устроив вечером званый ужин, куда пригласил не только членов Династии, но и принцессу, о чем не стал сообщать никому, кроме Хатидже, которая, к слову, одобрила интригу. Вечером началось веселье. Ужин подали ровно в восемь и все уселись за трапезу. Ибрагим специально пригласил Изабеллу к половине девятого, дабы ошарашить Хюррем. И эффект получился, что надо. Изабелла своим появлением произвела фурор. Выглядела она невероятно хорошо. Красивая прическа, красное платье, украшенное стразами и бриллиантами, подчеркивало великолепную фигурку и благородное происхождение. Личико принцессы сияло свежестью, красотой и молодостью, что подействовало на Хюррем как красная тряпка на быка. Да еще Хатидже насолила, сделав пару комплиментов Изабелле. Обстановка накалялась. Ибрагим злорадствовал, Махидевран с Валиде ухмылялись, Хюррем разве что кипятком не брызгалась, а Повелитель мирно беседовал с испанкой, интересуясь, как она добралась. Вишенкой на торте стала просьба Хатидже переночевать в их дворце. Валиде сослалась на головную боль, Махидевран не могла оставлять Мустафу одного надолго. Гюльфем посчитала себя лишней и тоже отправилась в Топкапы. Остальные решили остаться. Сулейману приготовили роскошную комнату, а рядом покои для Хюррем и Изабеллы. Последней каплей для рыжей морды стало то, что Султан велел Хюррем ночевать отдельно. Дескать, он устал за прошедший день и хочет побыть один. Довольный своей проделкой, Ибрагим лег спать, убедившись, что власти Хюррем и правда приходит конец. Ночью в покои постучали. Хатидже спала и не желала просыпаться. Пришлось самому отворять. За дверью стояла Нигяр-калфа. — Простите, Паша, дело срочное! — В чем дело, Нигяр? — Хюррем Султан. — Что на этот раз? — вздохнул Ибрагим. — Она выпила много испанского вина, сидит плачет, грозится убить принцессу и вас, Паша. Хюррем совсем не в себе. — Ты повелителю сообщила? — О нет, Паша! Я не посмела его тревожить! — И правильно. Я сам разберусь. Эта испанская дрянь действовала ей на нервы весь вечер. Хюррем чувствовала себя униженной, жалкой. Она понимала, что принцесса сумела заинтересовать повелителя, так как она сама когда-то и очень боялась оказаться на месте Махидевран. Все вокруг твердили вести себя так, как подобает матери шехзаде, но огненная натура и буйный нрав не давали покоя. Ситуацию осложняли интриги Валиде, Хатидже, Махи и подлеца Ибрагима. Последнего Хюррем ненавидела пуще других. Все ее беды из-за него. Ведь именно он притащил принцессу в свой дворец. Уже не было былой уверенности, что Повелитель любит ее, как и прежде. Он не пожелал провести ночь вместе. И Хюррем не смогла сдержать обиды. Ей стало плохо, как никогда. Как он может так издеваться над ее чувствами, после того, что она вынесла ради него? Темница, избиения, оскорбления, ссылка — всего и не перечислишь. Было больно. И боль она решила заглушить с помощью алкоголя. Нигяр-калфа принесла вино и сыр с виноградом. И с каждым выпитым бокалом становилось вроде легче. Сказать, что Ибрагим удивился — не сказать ничего. Нигяр-калфа сообщила чистую правду. Хюррем и правда была пьяная вдрызг. Сидела и ревела, уткнувшись в бокал. — Госпожа. — Садись. Хюррем пьяно посмотрела ему в глаза и налила себе еще вино. — Госпожа, что с вами? — Изабелла — дрянь. Убить ее мало! И ту сволочь, которая притащила ее сегодня. — Это вы о ком, госпожа? — Об Ибрагиме. Ненавижу его! Хюррем выпила еще пару глотков — А знаешь, почему я ненавижу Ибрагима? — вдруг спросила она, глядя в глаза. — Почему? — весело ухмыльнулся Паша. — Потому что он мне нравится. У нас с ним много общего. Но он меня не уважает. Я испытываю к нему страсть, а он меня не уважает. Даже Хюррем Султан не называет. Для него я по-прежнему Хатун. И всегда говорит со мной на «ты», когда с Махидевран на «вы». Да, я стала мусульманкой. И это великий грех так говорить, но в душе я по-прежнему русская. Странно получается. Я люблю Сулеймана, но при этом испытываю страсть к Ибрагиму. Только ты об этом никому не говори! Не то я тебя в порошок сотру! — пригрозила напоследок Хюррем и легла на кровать. Утром Хюррем была несказанно удивлена порядку в комнате и записке на подушке, где была сказана всего одна фраза «Это взаимно, Хюррем!».