Часть 1

— Вернер, — Её голос теперь груб, резок и отходчив, совсем отличный от того стереотипно нежного, каким он бывает при людях. Таким тоном теперь, его словно зовут в строй, а не в постель, — Du knickst um, Genosse. — Oder? — Немец игриво улыбается, обнимая девушку со спины; всё настойчивее зарывается носом в её волосы; трётся об шею, которая пахнет незнакомыми духами и от его дыхания становится влажной, ещё более желанной, горячей. Но руку с бедра всё же убирает, мало ли… — Darf ich nicht? Настасья от его томного шёпота у самого уха лишь незаметно вздыхает, и, кажется, начинает отвечать взаимностью, скрытой под образом холодной, сильной женщины. — Товарыш, — Он неумело парадирует её на ломаном русском, прежде чем прикусить мочку уха. Чуть сильнее рука сжимает талию, и они, наконец, падают на кровать в этом внезапном, приятном бреду, — Darf ich nicht? Усмехается, смотря на девушку сверху вниз, сам зная, что отрицательного ответа Настя, доведённого им ещё в коридоре до такого состояния, не сможет. — Придурки вы все… Фрицы, — Его крепкий поцелуй в шею она встречает тихим стоном. Руки оттягивают назад волосы, сжимают их между дамских пальцев, как сжимать они могут револьвер или землю с родных полей, а глаза, голубые, светлые, прицеливаются метко в самые губы парня. Ещё секунды и никто уже не сможет разорвать этого поцелуя, пока не французского, но такого страстного. Это и не любовь, и не блядки, что-то иное, совершенно непонятное и глупое возможно, но не такое важное сейчас, как дерзкие старания быстрее раздеть друг друга. Сегодня Вернер настойчивей, чем обычно. Не переставая облизывать её губы, он сильными руками подтягивает девушку к себе поближе, теперь коленом аккуратно опираясь между её ног. Она поддаётся на это, отдаваясь смелым ласкам. Пока он ещё может командовать. С радостью немец принимает этот «подарок», губами нежится теперь на её груди, уже свободной от ткани платья. Целует не хаотично, а как по ГОСТу, дорожкой — сначала под ключицами, затем сверху ласково прикусывает мягкую часть, далее спускается ещё ниже — щекочет языком и щекой соски, горячим дыханием заставляя даму со вздохом выгнуться — контролирует это движение, чуть прижав к кровати своим весом, так чтоб она точно почувствовала его главенство над ней; сжимает упругие груди, как всякий мужчина радостный от такой прелести в руках. Настины руки гуляют по его спине, гладятся, плетутся в волосы, играются. Настины ладошки мягкие, румяные, ужас какие приятные, самые женские, а пальцы быстрые, хваткие. Вернер забывается на мгновение, когда она, подтянувшись обеими за его шею, прижимается лбом, дышит, пытается поцеловать, а внизу трётся о колено. Этого мгновения достаточно, чтоб Вернер с её ловкого приёма, оказался внизу лежать на подушках, чтоб вспомнил своё место в условиях её северного характера. Теперь, сидя на нём, Настя распускает тонкие, гладкие волосы, выпрямляется и принимает решение всячески дразнить его: невесомо проводит ногтями от воротника, поддевает пуговицы и «царапает» его так до самого низа живота; ёрзает, редко подпрыгивает на нём, чувствуя с удовольствием и самолюбием, как точно работают все её «штучки». — Настья, — У него уже встал, а потому каждое её движение теперь ощущается телом в полной мере, отдаётся невесомой болью в висках, — Ауч! Сморщив лицо от боли, когда она подвинулась и коленями опёрлась на его руки, Вернер открыл глаза свои, бирюзовые, стеклянные, словно он всегда плачет, за что девушка говорила, мол у тебя лицо нюни, но восхищалась всё равно. Открыл их уже под подолом платья. Открыл, довольный видом. — Jammern Sie nicht, Soldat! — Настя грубо одёрнула его, держась за волосы, чтоб направлять тупую голову фрица куда надо, — Komm schon, arbeite an der Arbeit Ей идёт этот армейский нрав, нехарактерный для девушек серьёзный тон. Вернер недолго ещё позволяет себе мешкать под страхом быть раздавленным женскими бёдрами. С готовностью и нескрываемым удовольствием, он выполняет её желание, мокро целует половые губы, и теперь уж точно никак нельзя было скрыть, что солдат об этом думал весь день. Как первый раз попробовал — пристрастился, и вот теперь он — выпускник элитной военной академии и пиздолиз. Главное, что Настасьеньке нравится… Пока под её подолом ничего он не видит, она запрокидывает назад голову, прикусывает от удовольствия губы. Мутнеет взгляд и все звуки вокруг исчезают в её сознании, и в похоти, и в страсти, и в ненависти к этому балбесу, и в безграничной любви простой русской женщины. Вернер ласкает её умело, неприлично громко и мокро, уже давно зная, где лучше, а что важнее — где можно, руками давит на бёдра и прижимает к своему лицу, носом трётся о лобок, щекочет ресницами, податливо мычит, довольный как кот. Только и ждёт хитро, что девушка сдастся ему, застонет, закричит его имя, станет просить больше, а Настя, может быть, и начала бы, да чести много — немчуру ублажать. Она только крепче жмётся в постель коленями, трогает свою грудь одной рукой, а второй тягает Вернера за его смоляные, блестящие аж до тошноты, иссиня чёрные волосы, словно даже нежно, и, перебиваясь редкими вздохами, бормочет что-то наверняка недовольное и грубое под нос. И бесит её, что он с таким удовольствием вылизывает её, что аж постанывает, сюрпает, и хорошо одновременно его любить… И совестно. — Вернер, блять! — Разрешает себе чуть больше дозволенного — неаккуратно и непозволительно языком лезет внутрь — и тут же получает по заслугам. Фриц прикусывает язык, когда щёки его резко сдавливают ноги, сведённые рефлекторно, но, конечно же, намеренно. — Ah! Nastya, ich verstehe nicht, warum du mich so sehr hasst — Вернер, скуля от боли, последний раз крепко целует в самое чувствительное место и, выбираясь из-под подола, показывает Насте своё мокрое лицо и слезливые глаза. — За Бреск, за Ржев, за Ленинград… — Девушка моментами звучит слишком серьёзно, слишком сурово, но взгляд её — любовный и честный, отражённый в его взгляде и разжалованный им же, — выдаёт Настю всегда. — Du kennst meine Position — Welche andere Position ist das? Вернер молчит, потупив голову. Вернер задумался. Вернер ещё настолько молод и глуп, чтоб выбирать себе позицию, навязанную этим страшным временем или продиктованную против его родины. Он не хочет. Он политику не любит, войну не любит, оружие не любит. И в военном учился. У него нет времени думать об этом сейчас. Настя освобождает его лицо, сползая вниз и попутно стягивая штаны. Ей уже стало и скучно, и вызлил фриц её. — Weiß nicht… Ich habe es noch nicht erfunden — Он не находит, что ей сказать. Никогда не найдёт. Пусть это «никогда» и не наступит вовсе. Больше вечеров вместе проведут. — Ну и лежи, молчи, коли не знаешь. Настя с интересом, но каким-то особенным её критикующим высокомерием, поддевает резинку трусов и стягивает их. Вернер уже не мальчик, но пристальный взгляд женщины на его члене всё равно смущает. Наверное, потому что в любой момент Настя может выбросить очередную колкую шутку. Но не в этот раз. Слишком долго ждала этого, прошла спустя все разглагольствования солдата и его бабье нытьё, прежде чем сжать, наконец, его в руке. Думала об этом, пока мыла посуду, пока протирала пыль с обелисков Ганса, пока слушала бесконечный, девичий лепет Шарлотты. Тяжело жить, когда, чтобы получить хуй, тебе нужно пройти через все эти испытания. Благо хуй хотя бы хороший. — Ой нюня… — Насмехается она, когда Вернер от нежных, но глубоких, настойчивых движений руки издаёт стон, почти женский, даже писклявый, — Ты мужик или кто? — Настьа… — Он произносит её имя всегда с ошибкой, всегда неправильно и с акцентом. А произносить он его любит, уж очень. Это тоже раздражает. Сильно. На свой ласковый голосок фриц ответом получает тяжёлую пощёчину. — Schweig! Чтоб ни звука не слышала! — С этим она садится на него, трётся, точно намеренно дразнит, чтоб он ещё получил, рукой направляет его в себя. Сам-то не может! Как есть нюня! Белоручка, а в окопах лежать собрался! Себе Настя позволяет чуть больше. Вернер входит в неё, не без помощи, всё ещё шокированный грубой пощёчиной, и она издаёт наконец этот сдавленный, тихой стон, но так, чтоб никто кроме них не слышал. Не нужно этого, хотя Ганс вроде и не против их переглядываний за столом. Во всю длину. Не давая, Вернеру прийти в себя, она уже даже не на пробу, без осторожностей всяких и, разумеется, без жалости, двигает бёдрами. Быстро, чтоб быть близкой к определению «скачет». — Hast du mich nicht gehört? Ты меня не слышал? — И снова бьёт фрица, со всей злости, какая была в сердце ко всей их надменной породе, когда он вновь издал что-то похожее на тонкий стон, — Das ist doch eine Schande Щека Вернера уже красная от её руки, но на лице улыбка. Никогда бы он не признал, что это нравится ему… Просто задорно это, весело. Весело, когда девушка с характером на тебе. Настя выгибается, когда он кладёт руки ей на спину, так, чтоб они медленно и незаметно сползли к ягодицам. Её платье совсем спало и теперь бледные веснушки на лопатках и плечах снова показались его глазам. Очень нравятся в ней эти пятнышки… Вернер улыбается, а глаза всё такие же мокрые, слезятся, блестят, притягивают к себе. Красавец. Конечно, красавец. Немец сжимает её бедра, наконец, помогая и, видимо, вспомнив, что мужчина. Настя вздрагивает. Удовольствием, её как прошибает, когда Вернер приподнимается и целует её плечи, прикусывает и тут же зализывает; играет с грудью; шепчет на ухо её имя и какой-то свой немецкий бред — Настасья даже не разбирает. Удивительно, как все эти вещи у него хорошо получаются — каждый раз случайными прикосновениями с ума её сводит, больше чем сам механический процесс. Вернер не знает. Было у него много девушек по лихой юности, но чтоб так хорошо с ними было… никогда. Никогда он Настю не отпустит. Так сердце говорит. Пока они трахаются… А как закончат, так мозг ему нашепчет сводной сестре спокойной ночи пожелать. И Шарлотта хороша… И Настя… И Германия дорога… И мир любим… И совестно. *** — Wie wird «Sex» auf Russisch gesagt? — Тц… So wird es ausgesprochen, фриц ты!.. Etwas Gutes würdest du fragen — Okay… Und wie sagt man «Ich diene Deutschland» — «Я в рот ебал вашу Германию» Ich hasse diesen Tabak! Was für eine Marke ist das? — Настя тушит сигарету о пепельницу, выдыхая дым в лицо Вернера. Вот бы попал хоть раз в его жалкие глаза… Девушка вздыхает, как-то особенно задумчиво. Ложится ему на грудь, слушает. Стучит сердце. Хорошо, тепло… Но что-то не так всё. — Я в рот ибал васшу Гэрманыю… — Какой придурок этот фриц… — Und wie sagt man «Ich liebe dich»? Настя подняла на него лицо, задумалась. Такое выражение у него лисье, но в то же время милое для сердца. Невозможно это всё. — Я люблю тебя. — Und ich liebe dich! — Он смеётся, прижимая её к себе и рукой играет в волосах. Тянется к губам, замечая, что ей шутка понравилась. — Люблю… — Шепчет Настя, прежде чем закрыть глаза и слиться с ним в поцелуе. И тепло. И хорошо. И сердце бьётся. И совестно.