первая и единственная

***       Микаса сама иногда себе не признается, но она очень боится самолетов. Взлет, посадка, возможность разбиться, взорваться, разгерметизация, плохие соседи — список того, почему она предпочитает самолетам удобную (читать: свою) машину, может продолжаться до бесконечности. Но пересечь океан на автомобиле невозможно, и, за неимением других вариантов, она с легкой тревожностью нажимает кнопку «подтвердить билет».       Ей кажется, что свадьба бывшей одноклассницы — не самая лучшая возможность побороть страхи. И хотя Хистория уговаривает ее почти со слезами на глазах, Микаса понимает, что с легкостью нашла бы тысячу отговорок, чтобы не лететь.       На работе в последнее время настоящий завал. Микаса пытается справиться с накопившимися бумагами и процессами, но ничего не получается. Два последних суда откровенно провальны — она пыталась давить на жалость присяжных, очеловечить подзащитного, но в итоге проиграла.       — Я уже говорил, Микаса, — в очередной раз напоминает Армин. — Уйди с государственной службы. Госадвокатам платят сущие гроши, а дела обычно заведомо провальны. Переходи уже на частную практику, пока эта работа тебя не угробила.       Армин, очевидно, волнуется за нее, но Микаса непреклонна. Она упрямо верит в две вещи: во-первых, у нее еще недостаточно опыта, чтобы брать большие деньги за свои услуги. А во-вторых, кто-то же должен защищать тех, у кого нет возможностей?       Пока она разбирается с работой, приходит чек за квартиру, которую она снимает у одной пожилой старушки в спальном районе. Микаса каждую лишнюю заработанную монету (а таких, обычно, не бывает) вкладывает в самообразование или отправляет родителям, а денег хватает только на такое жилье. Но она не видит в тесных комнатах или шумных соседях минусов. Все перевешивает дешевая квартплата. И теперь — держа в руках чек от старушки, Микаса почти не верит своим глазам. Со следующего месяца будет требоваться почти вдвое больше.       В общем, у нее есть масса причин отказаться от лишнего торжества. Лететь на другой континент сейчас не просто не выгодно. Это заведомо провальная идея, как и дела, за которые она привыкла браться на работе. Но ведь для чего-то же она это делает? Может быть, кто-то сверху, распоряжающийся судьбой, просто проверяет ее на прочность: сдаться или нет — вот вопрос, который она задает себе, собирая небольшой чемоданчик. Она бы вообще все вещи могла собрать в этот чемодан. Собрать и съехать из квартиры, которая теперь лишается главного преимущества. Кидая поверх джинс и рубашек единственное платье, оставшееся еще с университета, Микаса невольно задумывается, в чем вообще придет на торжество, но про себя тихо надеется: если для Хистории не было проблемой купить для всех гостей билеты на самолет, она не откажет в маленькой просьбе одолжить у нее или Имир подходящее платье. В конце концов, она не хочет испортить торжество девочки, которую помнит настоящим солнечным светом их класса.       — Когда ты будешь в Ванкувере? — спрашивает у нее Армин по телефону накануне, и Микаса чувствует в его голосе нотки беспокойства и неуверенности: еще бы, она до последнего оттягивала с ответом, а теперь приезжает позже всех, едва ли не к самому торжеству.       — Буду там в четыре утра. Возьму такси до отеля, а днем встречусь с Хисторией. У нее в этот же вечер девичник, кажется.       — У них обеих девичник. — друг неловко смеется, а Микаса почему-то начинает глупо улыбаться, хотя этого никто не видит. Ей становится тепло на душе, когда она думает, что одноклассница нашла свою настоящую любовь и так хочет поделиться этим со всем миром. Будь Микаса на ее месте, наверное, поступила бы также. — Что мы вообще знаем об этой Имир?       Микаса, никогда до этого не задумывавшаяся об этом, напрягает память: темноволосая девушка под два метра ростом, как-то заглядывавшая к ним в школу. Интересно, они уже тогда положили глаз друг на друга? С выпускного прошло уже восемь лет, неужели они все это время встречались? Или были друзьями, любовниками и расставались дюжину раз, как в романтических фильмах, которые так любит Армин?       — Мы знаем, что у них настоящая любовь. — под нос бурчит Микаса.       — С их слов, — поправляет ее Арлерт несколько равнодушно. — Надеюсь, это правда так, но у Хистории богатая семья. Им не нужны скандалы, может, они просто не выносят сор из избы.       — Я бы на их месте поступала также, хоть я и не богата.       — Была бы, хоть раз послушав меня. Микаса, когда ты в последний раз брала отпуск за эти три года? А еще не хотела ехать на свадьбу. Клянусь, откажись ты от билета, и я бы…       — И ты бы что? — решимость Армина ее раздражает, и не потому, что он уже тысячу раз предлагал одно и то же, а потому, что Микаса не умеет жить так просто, как он, по схеме: «я это умею, я это делаю, я на этом зарабатываю». — Адвокаты — не агенты по недвижимости, которые ничего не потеряют от сорвавшейся сделки. От вас уйдет один клиент, а придет другой. А мои ошибки рушат жизнь людям. Это отвратительно.       Армин тяжело дышит прямо в динамик, и Микаса чувствует, что в этот раз перегнула палку. Она сама прекрасно знает, как друг долго шел к той должности, на которой сейчас. Такие же бессонные ночи, такие же поломанные отношения, такой же сбитый режим сна и питания. Они почти ничем не отличаются. Впрочем, отличаются. У Армина хотя бы есть деньги. Спустя много лет стараний, но они есть. Микаса же пересчитывает последние, оставшиеся с прошлого месяца, чтобы не потратить много в Ванкувере.       — Знаешь, тебе просто надо попробовать рискнуть. — после долгого молчания произносит Армин. — Пообщайся с ребятами на свадьбе, поспрашивай об их опыте. Уверен, все со мной согласятся: тебе нужно двигаться вперед. Ты же не будешь работать там всю жизнь?       — Хорошо.       Микаса соглашается не потому, что сдается. Спорить с Арлертом — все равно, что спорить с морем. Это не принесет никаких результатов, а ты можешь еще и намокнуть.       — А еще…       Она уже собирается отключиться и продолжить сборы, когда голос Армина, слегка дрожащий выдающий напряжение, заставляет ее остановиться посреди кухни с чашкой кофе в руках.       — Говорят, он тоже будет на свадьбе. Согласился-таки.       — Кто «он»?       — Эрен.       Тело реагирует на это имя мгновенно. Микаса не замечает, как крепко пальцы впечатываются в керамическое покрытие — так, что темно-синий рисунок трескается в нескольких местах. Будто бы на едва-едва зажившую рану выливают кастрюлю с кислотой. Эрен, Эрен, Эрен, Эрен. Эрен…       — Мне надо собираться. — голос Микасы ломается, и она едва успевает нажать на красную кнопку, прежде чем медленно осесть на стул и почувствовать слезы на щеках.       Эрен, Эрен, Эрен.       Имя парня в тысячах шрифтов проносится в голове, но врезается лишь один: шрифт, которым пишутся пригласительные на выпускной. Микаса отчаянно махает головой, не желая вспоминать. Ей кажется, что хуже боязни самолетов только это ощущение пустоты, одиночества и злости, с которым она боролась последние восемь лет. Это так долго, подсказывает мозг, но сердце помнит. Помнит все: как классная руководительница попросила ее написать пригласительные всем выпускникам; как с замиранием сердца она выбирала платье, в котором придет на торжество; как танцевала в самом конце. Танцевала с Эреном.       А потом он исчез. Испарился. Будто бы Эрена Йегера с горящими глазами и непослушными темными волосами никогда не существовало ни в их школе, ни в ее собственной жизни. Микаса была разбита. Нет, разбита — слишком мягко, слишком банально, чтобы описать то, что она чувствовала.       И теперь, когда она мечется между работой и квартиркой, когда не знает, что ее ждет завтра, он вновь объявляется на свадьбе Хистории. Своей бывшей, между прочим. Почерк у Хистории просто замечательный, как и весь облик — почти ангельский, со светлыми волосами и вечно приторной улыбкой. На глаза Микасе попадается пригласительный на ее свадьбу, написанный знакомым со школы курсивом. И почему только на выпускной пригласительные оформляла она? ***       Аэропорт встречает ее шумом голосов. В абсолютном хаосе криков, шепотков, горьких прощаний и сладких встреч ей становится до того некомфортно, что Микаса всерьез подумывает отказаться от полета и списать все на внезапную болезнь. Ей даже натурально плохо: вот-вот упадет в обморок от обилия людей, беспорядочно двигающихся по всем направлениям. Некоторое время приходится стоять напротив огромного табло, чтобы найти, где будет посадка. Прыгающие оранжевые буквы говорят ей идти наверх, но все, чего хочет Микаса, — это пойти домой. Армин, помня о дате ее вылета, присылает сообщение, едва эта позорная мысль посещает ее.       «Ты на месте?»       Не остается ничего другого, кроме как подчиниться неведомой силе. Девушка из динамиков мягко вещает о посадке, а ноги начинают идти сами собой — Микаса лишь катит маленький чемоданчик ручной клади за собой, повинуясь инстинктам. Подает билет, выжимает из себя вежливую улыбку, заходит в самолет — и вновь ее окатывает волна тревожности. Высокие парни помогают остальным пассажирам поднять на полки сверху чемоданы, и Микасу передергивает. Она смотрит на их вымученные и наигранные улыбки, и ей их жалко. Социальная обязанность, такая же, которая заставляет ее защищать возможных преступников. Вскоре большая часть самолета оказывается заполнена. Девять с половиной часов, весь ее рабочий день — и все это время в запертом пространстве с совершенно незнакомыми людьми. По крайней мере, Микаса благодарна Хистории за то, что та не поскупилась на бизнес-класс у окна. Вид пока не сильно шикарный, работники аэропорта только заканчивают погрузку чемоданов. И хотя девушке кажется (или хочется верить), что людей в заполненном доверху самолете полно и пора отправляться, пилот медлит. Микаса бросает взгляд на часы и нервно прикусывает губу: ей бы совсем не хотелось становится должницей одноклассницы в сотый раз, но видимо придется.       — Чего мы ждем? — рядом с ней оказывается взвинченный мужчина с огромной лысой впадиной на голове, пробивающийся к выходу. Стюардессы быстро переглядываются, будто бы решают что-то на своем языке, но одна из них, видимо, самая старшая, все-таки отрицательно мотает головой.       Когда буйный пассажир отходит, Микаса надевает наушники и включает приятную мелодию, чтобы успокоиться. Кажется, будто бы пульс просто бешеный, а они даже с места не сдвинулись. Самолет стоит пять, десять, двадцать минут, и тогда терпение взрывается уже у большей части пассажиров. Их крики слышатся через песню, но проблему это не решает. Стюардессы лепечут что-то о важном опаздывающем клиенте, и это слово — «важный» — окончательно и бесповоротно разочаровывает возмущенных.       — Если такой важный, пусть летает на своем самолете! — выкрикивает одна из мамочек, держащая на руках плачущего ребенка.       — Вот именно! Почему мы должны ждать кого-то полчаса, если он проспал?       — Если не полетите сейчас же, я вас засужу. Мы все вас засудим!       Если они думают, что это так просто, то у меня для них плохие новости, думает про себя Микаса. Ей вообще кажется, что если и обвинять кого-то, то только опаздывающего «важного» персонажа этой истории, а не авиакомпанию, которая наверняка не при чем. Стюардесс жалко, они нервно кусают губы и оглядываются на вход в самолет, ожидая, что пассажир вот-вот появится. По началу Микасе не интересно, кто и почему задерживает их. Ее лишь бьет по вискам легкая тревожность и чувство вины, но никак не грубые слова соседей.       Но вот это происходит: главная стюардесса кивает головой и приветственно протягивает руки к свободному месту в бизнес-классе — как раз по правую сторону от Микасы. Кажется, опоздавший пассажир изволил явиться. Сначала в салоне оказывается рыжий парень с наглой усмешкой и чемоданом, на котором нарисована какая-то рок-группа, но он проходит мимо указанного места, направляясь в эконом. Проносясь мимо, он задевает ее кресло, и Микасу охватывает раздражение. Она резко оборачивается, чтобы посмотреть вслед нахалу, не замечая, как мужчина в черной медицинской маске с пучком на голове садится рядом.       — Можно и поаккуратнее, — фыркает она, поправляя спинку.       — Простите моего ассистента, — раздается по правую сторону от нее; Микаса вздрагивает.       Этот голос она до сих пор узнает из тысячи.       Наверное, за восемь лет она сильно изменилась. Отрезала длинные черные волосы, осунулась. Поменялся взгляд. В конце концов, нельзя до конца жизни оставаться наивной восемнадцатилетней девочкой в выпускном платье красного цвета. Красный может бесконечно идти брюнеткам, но какой в нем смысл, если ангельская Хистория в пышной розовой юбке привлекает больше внимания? Дело, наверное, в харизме. У Микасы ее нет. Она в этом, по крайней мере, убеждена. Иначе Эрен бы обязательно ее узнал. Узнал из тысячи — как она по прошествии всех этих лет. Ведь Йегер изменился не меньше. И ей не нужно было прикладывать особых усилий, чтобы оценить, насколько он накачался и вырос. Девять с половиной часов, не узнав друг друга, Микаса не знает, сможет ли выдержать этого.       Микаса смотрит на бывшую школьную любовь с такой сосредоточенностью, что пропускает тот момент, когда самолет отрывается от земли. Только когда табло «пристегните ремни» гаснет, она резко поворачивается к окну и понимает, что до земли уже далеко. Сойти и сбежать, как сделал он, не получится. Она вновь смотрит в его сторону, но внезапно встречается взглядом с такими одновременно знакомыми и совершенно чужими зелеными глазами. Сердце юхает на землю, а тело остается в воздухе — примерно такие ощущения. Оценивает? Эрен смотрит на нее слишком долго и внимательно, ловя каждый сантиметр. Узнал? Если бы это было возможно без жертв, Микаса бы спрыгнула с самолета. Затем Йегер протягивает ей… конфету?       — Мы все еще набираем высоту, это поможет от заложенных ушей. — на его большой ладони крохотный леденец в яркой обертке теряется. — Ты ведь не любишь самолеты, Микаса. Это отвлечет.       Черт! Черт, черт, черт…       — Ты почти не изменилась за эти годы. Будто по-прежнему восемнадцать. Отбоя от поклонников, наверное, нет. — хмыкает Эрен, кладет леденец на край ее столика, продолжая вещать в одну сторону. — Ты ведь тоже летишь на свадьбу Хистории? Удивительно, как она помнит нас всех. Я уже половину забыл, — простодушно произносит он, будто бы это совсем не обидно. Вот только это чертовски обидно. — Но таких, как вы, забыть сложно.       — Таких, как мы? — переспрашивает Микаса; ее голос, кажется, охрип.       Эрен смотрит на нее, как на ребенка, который только что сказал глупость. Будто бы она должна была догадаться, что общего между ангельской Хисторией и обыкновенной Микасой Аккерман. Ведь между ними вообще ничего общего. Йегеру приносит удовольствие смотреть за ее бегающим взглядом, потому что Микаса почти без усилий замечает, как на его лицо заползает такая же усмешка, как и на морде у его рыжего ассистента. Когда Эрен вообще снял черную маску непонятно. Она слишком долго смотрела на его глаза, а не ниже.       — Ну да. — парень пожимает плечами, откидывается на спинку своего сидения и с загадочной улыбкой прикрывает глаза.       А Микасе остается гадать, что общего у нее с Хисторией. ***       Сначала им приносят ужин. Никогда не летавшая в бизнес-классе Микаса с удивлением смотрит на керамическую тарелку, заполненную идеально порезанными кусочками фруктов, неуверенно попивая горячий кофе. Она привыкла к тому, что обычно кормят в воздухе отвратно. Сказывается и перемена вкусовых ощущений, и нервозность, и цена билета. Кажется, все остальные пассажиры не обращают внимания на ее бегающий и оценивающий взгляд. Увлеченно общаясь друг с другом, смотря какие-то фильмы или просто наслаждаясь едой, они будто бы отделяются от нее невидимой высокой стеной, через которую так сложно перебраться. Но даже с ними у нее получилось бы лучше пообщаться, чем с Эреном.       Доев ужин, девушка поворачивает голову в сторону иллюминатора. За окном сейчас темно, можно поспать и морально подготовиться к встрече с людьми, которых она не видела с самого выпускного. Но сон не лезет совершенно. После чашки кофе хочется общаться, и Микаса — возможно, впервые — остро ощущает, насколько она одинока в этом мире. Родители, отгородившиеся от нее после переезда, сейчас кажутся единственными близкими людьми, которые могут понять. Но они в другом городе, а она уже даже не на земле, чтобы поговорить к ним. Иногда Микаса думает, что она неблагодарная дочь, и ее единственный шанс отплатить родителям за безмятежное детство — посылать им часть зарплаты, накрепко обрубая любые их опасения о том, что она несчастна. Ведь поделиться своими чувствами — это слабость. Она это уже проходила, ей это уже надоело.       Она может «поделиться информацией» о себе с Армином. В конце концов, они друзья детства, знающие привычки друг друга до самых костей. Приевшиеся слова, загоны, фобии — Армину позволено знать больше, чем другим, но не больше, чем Микаса сама позволяет ему узнать. Потому что преданность и дружбу детства в один момент можно оборвать. Так было с Эреном, и Микаса не понимает, все еще не понимает, хотя прошло уже восемь чертовых лет. Почему он убежал? Почему бросил ее? Дело было в том, что она наконец набралась смелости и призналась ему? Тогда почему же он ответил взаимностью? Почему, черт его побери, танцевал с ней, а потом убежал?       — Ты прожжешь во мне дыру, Микаса.       Она вздрагивает и внезапно осознает, что смотрит ему прямо в глаза уже некоторое время, медленно опускаясь в мягкую, сочную зелень его радужки. Голос Йегера, непривычно спокойный и ровный, обволакивает ее в одеяло воспоминаний, заставляя кровь прилить к лицу. Щеки сразу становятся пунцовыми, когда она думает о том, каким маленьким и резвым он был в средней школе. Как они вместе с Армином шли после занятий вдоль набережной, и их светловолосый друг с энтузиазмом рассказывал им о морях, о других государствах и политике. Эрен внимательно слушал, как в первый раз, часто перебивая и споря о том или ином режиме. Затевал разговор о свободе слова и человека. Микаса почти не слушала. Как гордящаяся мать, она шла за ними следом, и была как никогда благодарна белому свету, что оказалась с ними в одном месте и в одно время.       — Помнишь, Хистория на выпускном постоянно бегала в столовую за новыми булочками? — Микаса продолжает слушать, вжимаясь в сидение. — Оказывается, она тогда встречалась с Имир. Странные они ребята, решили пожениться только сейчас.       — Проверяли на прочность свои отношения, вероятно.       — Восемь лет, чтобы убедиться в человеке?       — Ну, — Микаса вдруг чувствует, что очень понимает Хисторию. Что ни за что не стала бы обвинять ее в этом долгом, затяжном процессе «проверки», потому что… — Иногда даже человек, которого ты знаешь с детства, может неприятно удивить.       Они долго молчат, но в этот раз последнее, о чем думает Аккерман — это задетые чувства бывшего возлюбленного. Кажется, об этом давно стоило поговорить, но исчезнувший Эрен ведь не дал ей даже шанса на это. Ни телефона, ни приблизительных планов, ровным счетом ничего, что помогло бы найти его. Микаса знала только о его когда-то существовавших планах переехать в Лондон, и ринулась туда, в гущу событий всей Англии, едва сдав экзамены. Тогда, восемь лет назад, найти и поговорить с ним казалось наилучшей идеей. Но в Лондоне Эрена Йегера не нашлось; нашелся юридический колледж, вполне подходящий ей по натуре, а потом работа, не приносящая прибыли.       — Знаешь, Микаса, с самого детства я…       — Заткнись, — обрывает его девушка, и Эрен действительно затыкается. Микасу это уже не удивляет; она понимает, что за эти восемь лет он чертовски изменился. Перед ней больше не жизнерадостный и решительный паренек с большими амбициями. Впервые за полет она замечает его огромные темные круги под глазами и потускневший взгляд. — Что сейчас? Кем ты работаешь?       — Работаем с братом над одним проектом, — уклончиво отвечает Йегер, и Микаса на мгновение приспускает стенку равнодушия между ними (исключительно из любопытства).       — У тебя есть брат?       — Да, представляешь. Как оказалось, мой отец был тем еще мудаком раньше.       — Мне всегда казалось, что мистер Йегер... доброжелательный доктор?       — Доброжелательный доктор, кинувший свою первую семью и избегавший ответственности, как гребанный трус. Пусть идет нахер с такой доброжелательностью.       В словах Эрена — чистая злость, и Микаса не может перестать чувствовать необъяснимую опасность. Тревожность из-за полета полностью уступает место волнению за его жизнь, потому что непонимание и обида на возлюбленного — это одно, а агрессия и прозрачно читаемое желание отречься от отца — совсем другое. Интересно, останься она дома, как скоро бы узнала (и узнала бы вообще) о том, что всеми любимый доктор Йегер на самом деле хранил такие грязные секреты? Микаса не кидается в пучину ненависти к соседскому мужчине, благодаря которому познакомилась с Эреном, но и оправданий найти не пытается. Иначе все это слишком бы напоминало ей работу. Она хочет продолжить допрос о его проекте, но почему-то кажется, что Эрен все равно и слова понятного ей не скажет, так к чему бесполезные усилия?       Стюардессы забирают опустевшие подносы, в салоне включается приглушенный свет, и Микаса старается удобнее устроиться в кресле, чтобы немного поспать. Она подбирает под себя ноги, накрываясь принесенным пледом, и подпирает голову рукой так, чтобы еще некоторое время следить за парнем. От темного освещения его силуэт приобретает необъяснимую таинственность, и, сгорбленный над небольшим планшетом в руках, Эрен выглядит, как главный герой фильма. Он о чем-то сосредоточенно пишет, почти беззвучно касаясь экрана, его брови сходятся на переносице, но лица почти не видно — после ужина Эрен вновь надевает черную маску. Механические движения, которые он выполняет, заставляют мозг Микасы медленно отключаться; она проваливается в темноту, чтобы проснуться только за несколько минут до прилета. ***       Ванкувер летом — яркое пятно на фоне ее серой жизни. И еще безумная жара и дорогая вода в автоматах. Проходя проверку документов, Микаса то и дело оборачивается, чтобы найти затерявшегося в толпе парня с хвостиком или его рыжего ассистента, но те будто проваливаются сквозь землю. Радостная, что ей не нужно ждать багажа, девушка берет первое попавшееся такси, невероятно дорогое по ее мнению, и направляется в отель, желая поскорее принять душ. В висках все еще клокочет кровь от тех фраз, которыми они успели переброситься с Йегером, и вообще кажется, что он теперь не покинет ее голову до самого конца торжества. Огромное застекленное здание-высотка, где ей придется жить ближайшие пять дней, напоминает клык, впивающийся в небо и пугающий своей идеальностью. Тринадцатый этаж — это чистая насмешка судьбы над ней, но Микаса думает только о холодной воде внутрь и по телу. Она набирает лаконичное «Я добралась до отеля» для Армина и Хистории и выпадает из реальности на час, натирая кожу гостиничной мочалкой до красных царапин.       Потом приходит осознание, что она не виновата в проблемах Эрена с отцом. Потом приходит Хистория.       — Микаса! — радостно кричит она еще в коридоре, не дожидаясь ответа от одноклассницы, проходит в номер, скидывая с ног высокие каблуки. — Я так рада, что ты приехала! Просто самая счастливая на свете!       — Надо радоваться, что у тебя свадьба, — не без улыбки поправляет Микаса, глядя на повзрослевшую и вытянувшуюся одноклассницу.       Но, честно признаться, в отличии от самой Аккерман или того же Эрена, Хистория выглядит совсем не изменившейся. Все такая же ангельская улыбка, светлые аккуратно уложенные волосы и огромные глаза, смотрящие на все на свете с собачьей преданностью и благодарностью. Невеста садится на гостиничную кровать, вытягивая вперед ладонь с красивым золотым кольцом на безымянном пальце.       — Ага. Не могу поверить, что это правда происходит. У меня завтра вечером свадьба с любимой девушкой, на которую мне удалось вытащить всех друзей! — она с наслаждением вздыхает, пока Микаса садится рядом, а потом кладет свою светлую макушку прямо на ее плечо. — Я правда самая счастливая на свете. Вам с Имир надо обязательно познакомится, знаешь? Вы в чем-то похожи.       — Например?       — Ну, вы одинаково ответственно ко всему подходите. И готовы на все, ради любимых. Не то, чтобы это не про меня, но иногда мне кажется, что Имир очень меня опекает. Будто бы я до сих пор маленькая семнадцатилетняя выпускница, не знающая, чего хочу. В общем, я буду рада, если ты придешь сегодня вечером на вечеринку и познакомишься с ней поближе. Мы решили не устраивать отдельный девичник. Просто посидим в моем любимом кафе, пообщаемся. Туда я решила пригласить самых-самых! Микаса, ты самая-самая!       Хистория валит ее на кровать, крепко обнимая, почти душа в своих объятьях. Она все-таки кажется настоящим ангелом, и Микаса искренне не понимает, что между ними общего нашел Эрен. Разве что… обоих он как-то привлек в романтическом плане? Но и тут минус. Хистория сама признавалась им еще в выпускном классе, что все отношения были лишь навязаны обществом, и что на самом деле она уже давно грезит о другом человеке. И как же Микаса до сих пор не догадалась, что речь шла об Имир? С ее же стороны все было куда сложнее. Сложнее, глубже и непонятнее, чем просто «романтический план».       До вечера она успевает увидеться с Армином. Не сильно удивленные друг другу, они встречаются у бара в отеле, измученно улыбаясь.       — Как долетела?       — Самолет не упал, — бросает Микаса, заказывая чашку кофе. — Ты знал, что у Эрена есть брат?       — Когда ты уехала, разразился настоящий скандал. Наверное, родители не хотели тебя беспокоить. Так что Йегеры переехали почти сразу после сына. — с тяжелым вздохом отвечает ее друг.       — Ясно.       Они разговаривают о том, что делал Арлерт все это время, и Микаса с удивлением обнаруживает, что эти несколько дней он заполнил основательно. Сходил на пляж, полюбовался морем, выловил Жана, рисующего очередную девушку на берегу, купил подарок молодым, присмотрел библиотеку, в которую хотел бы сходить, чуть больше узнал об Имир. Она оказалась спокойной, немного жесткой главой какого-то бизнеса, которая все эти восемь лет буквально обожала Хисторию. На девичник его тоже приглашали, но Армин уклончиво отказался: сослался на то, что хочет завтра быть с чистой трезвой головой.       — Но ты сходи. Хотя бы лучше узнаешь невесту нашей Хистории. — напоследок советует ей Армин, говоря номер его комнаты на всякий случай, если ей надо будет выговориться.       «Девичник», который не девичник, устраивают в кафе на ближайшем побережье, которое выглядит достаточно уютно, чтобы Микаса все-таки внутренне согласилась. Она неуверенно расправляет рубашку, выглядывая в толпе посетителей знакомые лица, и вскоре находит Сашу, активно махающую руками. Удивительно, как она еще не накинулась на еду и не опустошила запасы всего заведения. Браус широко улыбается, выпрыгивая с места и набрасываясь на Микасу с объятиями, уже третьими за сегодняшний день.       — Здесь очень вкусные роллы, ты обязана попробовать! — с порога заявляет она; значит, все-таки накинулась.       Большая часть друзей Хистории — ее бывшие одноклассники и одногруппники, и только парочка с работы. Микаса замечает курящих на веранде Жана и Конни, не представляя, когда они все повзрослели. Еще здесь много общих знакомых светловолосой и Имир, Микаса их не знает, но атмосфера спокойная, дружелюбная. Кажется, ничего не может пойти не так. Помня советы одноклассницы и Армина, девушка высматривает в гостях лицо с фотографии на пригласительном, и быстро натыкается на очень высокую темноволосую девушку в костюме, по крою напоминающем мужской. Она опирается спиной на кресло, в котором сидит ее невеста, и прохладно смотрит на всех присутствующих. Наверное, сложно не ревновать такого человека, как Хистория, в которую влюбляются и девушки, и парни, и животные. И, наверное, Микаса ее даже понимает. Примерно это чувство владело ей всю среднюю и старшую школу, когда она смотрела на Эрена.       Микаса делает несколько шагов вперед, настраиваясь на разговор. Одноклассница замечает ее даже раньше и, преисполненная решимости, поднимается с кресла, хватая Имир за руку и ведя навстречу Аккерман.       — Знакомься, — сначала она обращается к невесте, сдерживая писк радости. — Это Микаса, самая-самая лучшая Микаса со школы. Помнишь, я рассказывала тебе про нее?       — Приятно познакомиться, — Имир равнодушно пожимает плечами, но Микасу это ничуть не смущает: они обе готовы отдать мир за улыбку светловолосого ангела рядом. — Эрен тоже рассказывал о тебе.       И улыбка стремительно сползает с лица, почти разбиваясь о деревянный пол ресторана. Если бы только он с ней самой разговаривал так много, как с остальными, быть может, Микасе и не становилось бы так больно от каждого его упоминания. Хистория как-то тактично испаряется, тем более, нужно встречать новых гостей и уже собирать их всех за одним столом, а Микаса остается на месте, прерывисто дыша и глядя на девушку в костюме напротив.       — Вы уже познакомились? — почти беззвучно произносит Микаса.       — Мы знакомы давно. Работали вместе над одним из проектов, но потом он слился, внезапно решив, что политика чище бизнеса.       — Политика?       — Да. Ведь он теперь хочет бороться за свободу выбора людей. Ты разве не слышала? — удивленно спрашивает Имир; Микаса качает головой, чувствуя что-то тревожное. — Вы вроде бы друзья детства.       Микаса стоит на месте еще некоторое время, когда гости вечеринки толпой идут на веранду, откуда хорошо видны салюты. Разговор с Имир оставляет у нее на душе сильный ожог, как после утюга, а к такому надо привыкнуть. Это Эрен ей сказал, что они друзья детства? А он сказал ей о том, как она сохла по нему несколько лет? И как он бросил ее в то самое время, когда наоборот нужна поддержка? Даже не любви, просто дружеская. Неприятная горечь на языке от скопившихся слов вынуждает ее думать о диком: найти Хисторию, спросить, придет ли Эрен, а если не придет — выпытать номер его комнаты, чтобы заявиться на порог в восемь вечера и высказать все, что накопилось. Или хотя бы задать один единственный интересующий вопрос: «Почему ты исчез, Эрен?»       Хистория понимающе сжимает ее запястье, когда говорит, где остановился их бывший. Бывший одноклассник. В ее ангельски-чистых глазах как никогда явно читается беспокойство, беспокойство за Микасу, за то, что она что-нибудь не то сделает. Но куда уж хуже? Они и без того друг другу никто и звать их в телефонных книжках никак. У Микасы ведь даже нет его номера… друзья детства!       Она бросается в отель на четырнадцатый этаж, надеясь застать Эрена там. И застать его одного. Ведь когда Хистория говорила про причину его отказа появиться на вечеринку, упомянула про какую-то встречу. Микасе честно плевать, увидит ли она у входа в номер полуголую девушку или коллег Эрена в строгих костюмах. По крайней мере, ей так кажется. Она сама — Микаса Аккерман — ему никто, и он не обязан хранить ей верность до смертного одна. Но обязан объясниться. Может быть, проблема была в ней, и тогда Микаса ее обязательно решит. А если проблема была в нем… тогда придется перешагнуть ступень и идти дальше.       Комната Эрена, расположенная в самом конце коридора, молчит. Микаса стучит один раз, два, три, десять — никакого результата. Наверное, стоило спросить внизу у кого-то, в отеле ли посетитель, но они навряд ли бы ответили растрепанной девушке с диким взглядом. Неужели разговора не будет? Опять избегание? Опять долгая ночь самобичевания, когда она будет думать, что сделала не так? Как вообще можно думать об этом восемь лет подряд? Наверное, Микаса просто сошла с ума. Она поворачивается к двери спиной и медленно скатывается вниз, обхватывая колени. Ее взгляд очерчивает прямую линию от ног до паркета несколько раз, мозг надеется, что она встанет с прохладного пола и пойдет домой. Сердце надеется, что вот-вот придет Эрен. От перепада настроения начинает болеть голова. Чертовски сложно соображать, когда у тебя временной скачок, за ним встреча со старыми друзьями, а потом мозговой штурм из вопросов о бывшем. Однокласснике.       — Ты в порядке?! — Микаса так крепко зажмуривается, что до нее не сразу доходит взволнованный голос; надежда умирает последней, и поднимая сухие, воспаленные от недосыпа глаза, она верит, что увидит над собой сгорбившегося Эрена, готового забрать ее в охапку и обсудить все нормально, по-человечески. Но видит лишь Армина. — Хистория сказала, где ты.       Конечно, ведь она правда волновалась. Микаса и не сомневается, что все те, кого она хоть на сантиметр пропускала за стенку своей души и настоящей себя, стоят того, чтобы отдать за них все золото мира. И все же сейчас все ее мысли занимает тот, кто кинул так некрасиво, оставив большую выжженную дыру на сердце. Это ли не парадокс? Она неуверенно пожимает плечами, опирается на осторожно вытянутую ладонь светловолосого, встает с пола, чувствуя, как затекли ноги. Сколько же она здесь просидела? По физическим ощущениям — около часа, по душевным — все эти восемь лет пронеслись за одну секунду, заставляя ее ощутить собственную беспомощность и несостоятельность. Глядя на повзрослевших, обретших себя друзей и одноклассников, Микаса ловит себя на мысли, что сама в жизни ничего не добилась. Она не стала великим юристом, не избавилась от преследующего чувства одиночества и уж точно не простила ни себя, ни Эрена.       — Пойдем, выпьем чай.       Арлерт тянет ее к лифту, но они оба будто бы спотыкаются об невидимый порог, как только видят, кто выходит оттуда. Микаса сначала не верит своим глазам; так бывает после долгого-долгого ожидания, когда кажется, что тебя уже ничего не удивит. И как бы… радости от ожидания уже нет — весь серотонин ушел на жалкие попытки организма заполнить зияющую дырку внутри. И вообще сил на эмоции нет: Аккерман стоит позади Армина, не ощущая крепкой поверхности под ногами. Кажется, еще чуть-чуть — и прямо в пропасть. Но когда она поддавалась этому чувству? Пережила как-то восемь лет, переживет и пройти мимо него к лифту. И только делая шаг вперед — когда можно увидеть лицо Армина — она внезапно понимает, что тот крепко сжимает кулаки и неотрывно смотрит в сторону бывшего друга.       — Эрен. — твердо произносит блондин.       — Армин, Микаса, — но их бывшего друга совсем не заботит ни беспокойство, ни злость, ни обида; у него в зеленых глазах — полное безразличие к происходящему, и это, пожалуй, еще хуже, чем если бы он самодовольно прошел мимо них, указывая на собственное превосходство. Некоторое время они стоят, не двигаясь, пожирая друг друга взглядом. И Эрен оживает быстрее. — Полагаю, нам надо поговорить?       — Полагаешь?! — Армин взрывается. — Ты не выходил с нами на связь восемь чертовых лет, и думаешь, нет полагаешь! Что нам надо поговорить?       — Проходите.       Эрен открывает комнату электронным ключом, не оборачиваясь. Его отточенные движения напоминают Микасе то, как ведут себя новые современные роботы, особенно на разносе еды. Выполняя заранее подготовленный механизм, они ничего не почувствуют, если что-то вдруг пойдет не по их плану и просто запустят другую программу действий. И сейчас ей казалось, что, увидев их в коридоре перед своим номером, Эрен просто запустил другую программу реагирования на внешний мир, так и оставшись холодным и неприкасаемым. В комнату она заходит после чуть подрагивающего от злости Армина. Внутри чисто и убрано, кажется, будто бы здесь никто и не живет, и только маленькая складная расческа и не высохшее полотенце на спинке стула говорил о присутствии чего-то живого. Йегер садится на длинное кресло возле кровати, вытягивая ноги вперед. Молчит и выжидающе смотрит на них, но у Армина и Микасы будто вырваны языки — ни слова не вытащить.       — Я слышал, что у тебя с работой все отлично, Армин? — он даже не улыбается, но говорит спокойно и так тихо, что это чуть понижает градус накала в комнате. — А ты наконец-то занимаешься тем, что тебе действительно нравится, Микаса? Я рад за вас.       — Это не отменяет того, что ты бросил нас, едва школа закончилась. — у Арлерта, сидящего рядом с ней на кровати, скрипят зубы, и Микаса всерьез задумывается, что, если эти двое сцепятся, даже она с ее физической подготовкой не сможет помочь. — Если ты переехал из-за семьи, то весь город все равно все узнал, в том числе я.       — Я уехал из-за работы.       — Работы! — и тут терпение заканчивается у Микасы; она подрывается с места, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Так все эти восемь лет ты бегал от нас потому, что у тебя была работа! И, конечно же, мы бы не поняли, скажи ты нам это.       — Вы не поймете моей работы.       — Ты и не пытался попробовать! — выкрикивает Армин.       — Поэтому и не пытался.       — Ты мог хотя бы предупредить! — поддакивает девушка. — Представляешь, что мы все это время чувствовали? Что я чувствовала, черт побери, Эрен!       — Ты по крайней мере достигла чего-то. А что было бы, продолжи ты бегать за мной, как все детство? Как девочка на побегушках без своего мнения, которая только и может поддакивать мне. Я сделал тебе одолжение. Я сделал вам обоим одолжение.       Слова Эрена звучат для нее приговором, и Микаса впадает в тихую, отвратительную апатию. Девочка на побегушках без собственного мнения? Такая она в его глазах? Все сразу застилает пелена из слез, и как бы не хотелось прямо сейчас наоборот проявить ясность ума, голову Микасы будто сжимают хирургические тупые щипцы, и она чувствует уколы боли почти в каждой части тела. Все эти восемь лет, пока она безуспешно пыталась понять мотив его побега, им двигало лишь желание избавиться от той, кто, как он считал, зависимо следует прямо за ним? Нет! Нет, нет, нет, нет… или все-таки да? Из маленького города в столицу, из глупого навязанного родителями училища в адвокаты, потому что он сказал, что восхищается ими! Тупые попытки причинить себе боль — невыгодными делами, неудобной квартирой — все, чтобы выкинуть его из мыслей. Да вся ее жизнь… она вся вокруг него. Выходит, Эрен прав?       — Видишь, я прав. — заключает Эрен, глядя на нее с жалостью.       Микасу от этой жалости рвет. Отвратительное чувство ненужности, накрывающее последние надежды толстым слоем снега.       — Ты поступил отвратительно, — Армин встает на ноги, но на него смотреть не хочется; хочется забыться, потому что совсем не верится, будто бы десять лет дружбы одним щелчком улетели в унитаз. — И даже не пытаешься оправдываться. Слышал, ты пошел в политику? Что ж, там только таким бессердечным и место.       — Оправдания для слабаков, Армин. Для гребаных рабов этой системы.       — Иди к черту со своей идеологией. Если для тебя наша дружба и любовь ничего не значили, это не показатель силы, а показатель твоего идиотизма. — он поворачивается к Микасе и настойчиво теребит ее за рукав, но Аккерман продолжает смотреть вперед, прямо в зеленые глаза, с трудом сдерживая собственные слезы. — Пойдем, Микаса. ***       В большом банкетном зале все собираются ближе к обеду. Хистория в шифоновом легком платье как и вчера бегает между столиками, здороваясь и пожимая всем руки, пока Имир в облегающем белоснежном костюме сидит за главным столом почти в гордом одиночестве (иногда к ней подходит семья невесты, видимо, пытаются расшевелить). Гости обсуждают внезапно испортившуюся погоду, подарки и наряды молодоженов, Микаса с трудом поддерживает разговор с бывшей одноклассницей, которая беспрестанно щебечет о «возрасте, когда надо бежать замуж». Единственное место, куда хочет бежать сейчас Аккерман — собственная комната, а еще лучше квартирка с повышенной квартплатой.       — Поэтому, думаю, двадцать восемь — это прям крайний срок! — восторженно заключает Мина-Каролина.       — Ага, — Микаса неопределенно кивает, смотря куда-то в сторону, «через» гостей. А потом замечает его, конечно же.       Эрену костюмы шли еще с начальной школы, хоть и надевались редко. Сложно было заставить его вылезти из привычной удобной туники грязно-зеленого цвета, еще сложнее — уложить волосы на пижонский лад, чтобы стал больше похож на английского денди. Отросшие волосы смотрелись не так дорого-богато, но вниманием публики Йегер завладел почти сразу. Семенящий за ним рыжеволосый помощник смотрел со слепой преданностью собаки, и Микаса подумала, что так же она, наверное, выглядела в школе.       Ураган Хистории проносится мимо, Эрен дарит какую-то маленькую плоскую коробочку и сливается с такой же радостной толпой.       К четырем начинается настоящий праздник. Конкурсы, еда, букет невест — Хистория настаивает, чтобы они с женой обе бросили цветы в толпу, и спорить с ней сейчас совершенно бесполезно. Поднимаются абсолютно все — Микаса в том числе — потому что совсем не хочется расстраивать эту малышку. Первый букет ловит Саша и радостно подпрыгивает; ее новый бойфренд, шеф-повар какого-то ресторана, кажется, не сильно печалится перспективе быть окольцованным, к тому же, смех брюнетки здорово разряжает последние капельки негатива. Имир до последнего прицеливается, отмеряя каждый сантиметр, а потом задорно ухмыляясь бросает свой букет с такой силой, что он прилетает Микасе аккурат в лоб, оставляя царапину.       — Жива хоть? — невеста смеется, а Аккерман неуверенно держит в руках красные цветы, почему-то пугаясь поднять взгляд.       — Давай устроим совместную свадьбу! — на нее тут же прыгает Саша, сжимая в крепких объятьях.       Совместная свадьба? Милая, мне сначала нужен жених, думает девушка, откладывая цветы на край столика.       В следующий час на танец ее приглашают сразу четверо: Армину, лучшему другу, и Жану, бегавшему за ней всю среднюю школу, она не удивляется. Танцуют они совсем по-разному: целомудренный и знающий ее, как свои пять пальцев, Арлерт почти ничего не говорит, едва шутя что-то про букет невесты; Жан не затыкается ни на секунду, бормоча что-то про красивую укладку и чудесное платье. Конечно, чудесное, это же Хистория одолжила.       Потом она танцует с кем-то из знакомых Имир. Обходительные и вежливые, они превращают этот вечер во что-то хорошее, и у Микасы на душе теплеет. Наверное, после вчерашнего разговора она просто начинает привыкать к жизни одиночки. По крайней мере, никто из них в голове ярким пятном не откладывается — так, приятный мягкий блик на небе.       — Говорил же, от поклонников отбоя нет.       Микаса дергается и резко вскакивает с места, едва не выронив из рук телефон. «Если он сейчас пригласит танцевать, я откажу», и она действительно уверена в этих словах, как в собственных знаниях уголовного права. Но когда Эрен мягко и слегка настойчиво произносит (даже не спрашивает!):       — Давай потанцуем. — … тогда Микаса тает, и голова сама кивает в такт нежной мелодии.       Танцевать она тоже не любит. Вернее… на фоне легко вздымающейся Хистории с ее отточено потрясающими взмахами рук, Аккерман чувствует себя настоящей уткой в пруду, полном лебедей. Но ладонь Эрена, отчего-то крепко сжимающая и большим пальцем поглаживающая ее руку, дарит уверенность в том, что она не так ужасна. Почему она не думала об этом, когда танцевала с Армином? Почему не ловила себя на мысли о собственной привлекательности, когда ее прижимал к себе Жан? Все это похоже на сюрреализм. Они выходят почти в центр зала, теряясь на фоне в шестой раз танцующих молодожен, но выделяясь на фоне всех остальных. Наверное, дело в статности Йегера. Точно уж не в ней. Эрен притягивает ее совсем близко, до подкашивающихся коленок вжимая талию в собственный пресс — напрягись, и можно посчитать кубики. Они начинают танцевать. Шаг, два, три…       — Вчера я обидел тебя. Извини, — неслышно произносит он. — Я должен был… должен был поговорить с вами раньше.       — Это неважно.       — Нет, это важно. — и в его глазах вспыхивают знакомые огоньки горделивости, злости и тревожности. — Из-за своей работы я потерял вас, Армин прав.       — Ты потерял нас из-за собственного упрямства, — вырывается у нее, и Микаса делает следующий шажок чуть дальше, очерчивая между ними маленькую, горькую линию. — Это все напоминает выпускной, не так ли? Завтра ты опять убежишь, а я буду думать, зачем были все эти разговоры. Лучше просто потанцуем. Молча.       Эрен, к ее удивлению, соглашается. Он танцует плавно, но напористо, стиль чуть напоминает Армина, но это даже не удивляет: у всех троих был один учитель хореографии в старшей школе. В руках бывшего одноклассника Микаса чувствует себя противоречиво до боли в ребрах: одновременно так хорошо и плохо, что до конца мелодии они так не произносят и слова, а потом девушка, не взглянув на него, уходит за свой столик, выпивает последний бокал шампанского и исчезает. Пока не исчез он.       Танец горечью оседает на ее губах, и Аккерман, опершись на колонну у самого выхода, наконец-то отчетливо понимает, почему их расставание на выпускном вышло настолько болезненным. Ведь тогда, в тот чертовски приятный вечер под освещение гирлянд и неоновых ламп на ее губах осела совсем не боль — осел привкус в единственный раз выпитого красного вина, съеденной красной помады и первого в жизни поцелуя. Микаса до сих пор не могла догадаться, что опьянило ее больше, но сейчас почему-то пришла к выводу, что это был именно поцелуй.       Ведь целовался Эрен Йегер отменно.       Она бы хотела и сейчас, в довершении вечера, оказаться в его объятьях, но для этого нужно бы было забыть восемь мучительно долго шедших лет — большая роскошь для простой девушки, как она.       — Микаса… — тихий голос Эрена за спиной заставляет резко открыть глаза и отпрянуть от опоры; он смотрит на нее терпеливо, как зверь перед броском на жертву, и Аккерман совсем теряется от этого взгляда. Догадаться, что у него в голове, невозможно. — Прости, что причинил тебе боль тогда.       Внутри взрывается фейерверк из чувств. Хочется хорошенько ударить его и спросить: «Ты хоть сам веришь в то, что просишь?» Но вместо этого из груди девушки вырывается всхлип, затем еще один, и вот — ее плечи уже ходят ходуном от накатившей волны. Волны жалости к самой себе. Эрен, видимо, не понимает, что обычным «прости» здесь не отделаешься. Восемь лет самобичевания — по собственной вине, но все же — они оставят след на ком угодно. У Микасы и жизни собственной нет, потому что она все это время думала, что какая-то… порченная.       — Я ненавидела тебя, знаешь? — крепко-накрепко вжав ногти в собственные ладони, Аккерман подскакивает с места, оказываясь совсем близко с ним. Ее окутывает запах перегара, но даже сказать сложно, кто из них на этой свадьбе выпил больше. — Когда ты ушел, я ринулась в другой город и бросила все, потому что убеждала себя: ну не может человек, с которым вы были так близки, бесследно уйти из моей жизни за просто так! И Армин! Ты подумал об Армине? Ты вообще подумал о ком-то, кроме себя? Работа! Какое дурацкое оправдание собственному побегу. В следующий раз придумай что-нибудь получше.       — Следующего раза не будет! — Йегер пытается подступиться к ней, но безуспешно: за эти годы она слишком хорошо отточила реакцию на подобного рода действия. Ее не трогают ни его дрожащая губа, ни широченно раскрытые глаза, в которых читается все сожаление мира. — Я обещаю, больше не будет. Микаса, пожалуйста, выслушай…       — Почему мы должны слушать тебя тогда, когда тебе заблагорассудится? Ты всегда убегаешь прочь, а потом возвращаешься, и я, черт побери, понятия не имею, как мне на это реагировать. Это восемь гребаных лет, Эрен!       Последние слова она почти выкрикивает и тут же ловит осуждающие взгляды прохожих. Эрен, силясь оградить их от всех остальных, предпринимает жалкую попытку накрыть ее плечи пиджаком, но Микаса дергается, и дорогая одежда летит им под ноги. Ей совсем не жалко: он испоганил ей восемь лет жизни, пиджак — не такая уж дорогая плата за это.       — Ты сказала, что ненавидела меня, — он не унимается, и Аккерман закрывает лицо руками — от бессилия, гнева и раздражения. «Как похоже на прежнего Эрена», проносится молнией в голове. — А что сейчас? Ведь сейчас все изменилось, да?       Его зеленые глаза наполняются надеждой, даже подобие улыбки удается уловить — но больше на эти уловки Микаса ни ногой.       — А сейчас я попытаюсь забыть тебя. Я поняла Эрен, спасибо за вчерашний разговор: я всю жизнь зависела от тебя, и это фигово. Так что не переживай, после этой свадьбы ты обо мне больше не услышишь.       Это не то, что он ожидает услышать, и Микаса даже внутренне торжествует: на лице бывшего одноклассника отражается все то разочарование, что когда-то испытывала и она. Но ненависти действительно больше нет. Она ушла намного раньше, года через два. Эрену об этом, правда, знать совсем не обязательно. Отвернувшись от него, Микаса смаргивает совсем не к месту набежавшие слезы и старается взять себя в руки: раскисать на торжестве совсем не хочется, даже если она и решила уйти с него чуть раньше.       — Позволь мне объяснить все, — он вновь догоняет ее уже на оживленной улице, ближе к центру, где они оба в такой одежде ловят удивленные взгляды жителей. — В последний раз.       И что-то во взгляде Эрена действует на нее отрезвляюще. То ли дело в травянистой радужке, то ли в бликах застоявшихся в его глазах слез, но она сдается. Поникшим плечиком указывает на ближайшее кафе в каком-то приторно-ванильном стиле и не произносит ни слова: теперь это его прерогатива. ***       — В начале выпускного класса я узнал о том, что мой отец сбежал от своей первой жены, оставив ее с ребенком. Это стало чистой случайностью, я мониторил сайты разыскиваемых за алименты для проекта по социологии. Ты ведь знаешь Смита, он всегда требовал серьезного подхода к своему предмету.       Эрен делает небольшой глоток лимонада, нервно озираясь по сторонам; ему явно некомфортно среди этой толпы, и Микаса начинает думать, что затея выяснить хоть что-либо будет провальной. Тем не менее, пересиливая себя, парень концентрируется на ее лице, отдавая всего себя рассказу.       — Зик оказался старше меня почти на десять лет — огромная цифра для тогда инфантильного меня, но я все-таки решил связаться с ним и его матерью. Знаешь, какого это, накопать на собственного отца грязь по чистой случайности?       Нет, конечно, думает про себя Аккерман и вновь видит, как зелень в глазах бывшего друга увядает со скоростью света. От Эрена исходит обжигающая аура ненависти, и это пугает даже больше, чем тогда, в самолете.       — В общем, мы решили встретиться под новый год, после стольких месяцев переписки зная друг о друге почти все. Нашли еще больше общего, ну и… ну и он предложил поработать на его компанию после выпуска. Тогда мне показалось это крутым. Вот только отец узнал все прямо перед выпускным. — Эрен запинается, будто отчаянно не хочет продолжать, а Микаса все это время терпеливо смотрит на него, горячими ладонями обхватывая холодный кофе. Лед в стакане плавится — лед между ними пока нет. — Я убежал с праздника, потому что мама позвонила. Мой папаша, твой любимый доктор Йегер, поехал к Зику на пьяную голову и подрался. Когда я вызволял их обоих из обезьянника, телефон сломался. Ну… а обратно я так и не вернулся. Остался с братом.       — Телефон, конечно, чинился все восемь лет. — с сарказмом подмечает девушка, за раз опустошая почти половину стакана с горьким напитком.       — Я хотел позвонить, правда.       — Так почему не позвонил? — и это уже не вопрос, а крик отчаянья: Микаса устало качает головой, не в силах поверить ни в одно его слово.       Эрен молчит. Молчит до того долго, что хочется выплеснуть остатки кофе ему в лицо, посмотрев на реакцию. Разозлится, как разозлился бы Эрен, которого она знала? Или просто стерпит? Проверять она не кидается, тем более, что подходящие слова у этого идиота как раз находятся.       — Мы вляпались. С Зиком. Вляпались в полное дерьмо, Микаса. Я не хотел тянуть вас за собой. Только и всего.       Вот так просто.       — Но ведь вышли вы из этого дерьма. Почему ты тогда не нашел нас? Чертова Имир знает о твоей жизни больше меня! Как так получилось?       — Вышли. Совсем недавно. Поэтому… поэтому я и вернулся, Микаса. Хотел наконец-то встретиться с вами и объясниться, но вы накинулись на меня, не хуже полицейских! — он оправдывается, чуть повеселев, а Аккерман думает о том, что бы приземлить ему на голову: стакан из под кофе или сразу перевернуть стол. «Родители не оценят такой истерики, Армин тоже», проносится внутри, и только это спасает Эрена от распаленного внутри девушки гнева. — Я просто… тоже не знал, как начать разговор. Восемь лет и для меня пролетели сурово. Я хотел вернуться, Микаса. Правда, хотел. Ради друзей, ради Армина, ради тебя.       Ради тебя.       Еще месяц назад Микаса бы перевернула всю свою жизнь после этой фразы. Ей не нужно было ничего больше: только его преданно взирающие снизу вверх глаза, теплая рука поверх ладоней, тупые обещания и ванильные признания. А сейчас она будто стоит на перепутье. Восемь лет в миг оказываются не такой уж и страшной цифрой, если подумать. Можно просто забыть все, как страшный сон. Притвориться, что счастье во всепрощении и понимании. В этом ведь еще и суть ее работы: защита того, кто всецело доверяет вам свою правду.       Вот только в этой правде было слишком много сюжетных дыр. Восемь лет в дерьме? Где он был, в тюрьме? Микасу это пугает даже меньше, чем перспектива вновь оказаться в дураках. Верить Йегеру она не спешит, боится еще раз обжечься — в этот раз по собственной глупости, а не по влюбленной наивности.       — И что теперь? — спрашивает она, надеясь услышать четкий и взвешенный ответ взрослого мужчины.       — Теперь все будет хорошо. — и слышит в ответ розовую ложь начинающего политика.       Она хочет отчаянно ему поверить. Все в ее жизни наконец-то сложиться — Микаса жаждет оказываться по утрам в теплой постели, чувствуя присутствие родного мужского тела рядом. Жаждет, чтобы ей приносили завтрак в постель, будили чарующим запахом арабики и свежеиспеченного хлеба, целовали в лоб, губы и руки. Ей страшно хочется окунуться в эти мечтания целиком.       Не дает только щекочущее чувство подвоха. Так в чем подвох?       — Как я могу поверить тебе сейчас? — хладнокровно спрашивает она. — Слышала, вы теперь занимаетесь политикой. Когда окажетесь в дерьме в следующий раз?       Это звучит до безумия жестко, и девушка даже удивляется собственному голосу. Впрочем, Эрен, кажется, не обижается ни капли. Будто бы и ожидал примерно такой реакции. Он прокручивает в руке трубочку от лимонада, смакует вкус шприца на губах, а потом расплывается в горькой улыбке.       — Мы встретились спустя восемь лет после того, как я кинул вас. Я благодарен даже за то, что вы не убили меня.       А еще минуту назад кричал, что ждал другого приема. «Эрен такой Эрен», думает Микаса, но от его непосредственности хочется улыбаться.       Погода за окном еще больше портится. Где-то на окраинах гремит гром, повсюду чернота, с которой хочется литературно сравнить собственную жизнь. И вообще, черное платье на свадебное торжество — дурной тон, кажется, но вот для Микасы он приносит какой-никакой ответ на вопрос, что же произошло за эти восемь лет.       «Эрен с тобой? Куда вы пропали?»       Армин оправляет вслед за сообщением несколько встревоженных смайликов, и это против воли забавляет. Сейчас можно и вполне представить, что восьми лет не было, и они втроем переживают золотую пору молодости, когда хочется думать только о собственной радости и набитых после совместного кафе желудках. Но Микаса думает о другом: что будет дальше? Все так непонятно и сумбурно, что она даже не уверена, как проведет остаток дней в Ванкувере.       — Если у меня все получится, — Эрен вскидывает на нее полный надежды взгляд, вновь напоминая себя прежнего. — То уже в следующем месяце меня переведут в другое отделение нашей организации. То есть… мы с тобой будем в одном городе, знаешь.       — Откуда ты знаешь, что через месяц я все еще буду там? — это больше похоже на заигрывание; Аккерман даже позволяет себе усмехнуться, набираясь небывалой смелости.       — Я на это надеюсь.       А это уже откровенное признание, если не в любви, то в прежней дружбе. Хочется подпрыгнуть на месте — потому что от злости и разочарования не остается и следа. Это, возможно, чертовски наивно, и Микаса это понимает. В глубине души. А на поверхности — сладкое желание поверить в хоть что-то хорошее после стольких лет. Оно перевешивает весь негатив.       — Просто… я хотел спросить, прежде чем обнадеживать себя.       — М? — Аккерман отставляет в сторону пустой стаканчик, веселея секундами позже.       Щеки Эрена в серости сегодняшнего дня выглядят неожиданно пунцово, и даже кажется, будто это блики, ненастоящий мираж, которому легко поддаться.       — У тебя есть парень?       Микаса отрицательно мотает головой; колкости, еще минуту назад готовые сорваться с языка, оседают где-то внутри.       — А девушка?       Тоже в пролете. Как он, идиот, еще не догадался, что она до сих пор глупо ждет его? Может быть, Мина-Каролина со своими патриархально-консервативными рассуждениями была права, и пора искать другого кандидата в мужья? Нет, Микаса сразу отметает эту мысль. Как может быть иначе, когда напротив… он.       — Отлично. — Эрен лучезарно улыбается. — Тогда… встретимся через месяц? Где-нибудь… у фигуры Нельсона?       Она не соглашается и не отказывается. Просто смотрит на него, как на последнего идиота, силясь понять, шутит он или нет. Йегер, конечно, серьезен как никогда. ***       А Микаса серьезна, как никогда, когда подает заявление на увольнение. Холодильник в ее все еще съемной квартирке теперь завешан фотографиями и магнитиками, которые присылает Хистория. На медовый месяц они решили не просто отдохнуть в одном из туристических центров, а посетить сразу все. Действительно, зачем мелочиться, если можно выбрать как можно больше? Особенно ее впечатляет кадр из Гааги, где Имир едва стоит на ногах, лавируя между Хисторией в традиционном платье шестнадцатого века и аниматором в костюме Ван Гога. Ее волосы отрастают почти до плеч, и сейчас Микаса даже улавливает их с девушкой сходство.       Моблит смотрит на бумажку, подписанную подчиненной, не верящим взглядом. Кажется, в отделе только сама Аккерман еще нее догнала, что эта работа уже не для нее, и что выгораживание бедных преступников за государственное поощрение — далеко не потолок ее амбиций.       — Наконец-то! Не подумай, что я рад твоему увольнению, Аккерман, — сразу же поправляет мужчина, сладко улыбаясь. — Тебе здесь всегда рады. Но неужели ты в коем-то веке решила двигаться дальше?       — Подумала, что достойна несколько большего, — без лишней мысли отвечает темноволосая, в последний раз заглядывая в бывший кабинет.       Коллеги с припиской «экс» провожают ее по-разному. Кто-то откровенно заваливается на плечи и щебечет о том, что будет скучать. Кто-то без зазрения совести радуется: «наконец-то эта монашка уходит». Времени расстраиваться из-за мнения парочки идиотов совершенно нет. Отправляя последние документы и книжки в коробку, Микаса подмигивает начальнику и скрывается за открытым багажником такси.       Свое резюме она пока не выкладывает. Что-то неприятно щекочет внутри, и, прислушиваясь к внутренним ощущениям, девушка лишь лениво просматривает свободные вакансии юристов-адвокатов. Их оказывается полно — без работы не пропадет (с ее-то рекомендациями). Но сейчас хочется по-человечески отдохнуть. Вдруг оказывается неважно, заплатит ли она в следующем месяце за эту несчастную квартирку. Не повезет — и махнет к родителям. Пора исправлять клеймо ужасной дочери и вспоминать о семейных обязанностях. Там, в родном городе, правда будем масса минусов (в числе которых излюбленный вопрос «а когда замуж?»), но Микаса об этом пока не думает.       Думает о возможных последствиях сидения на холодном мраморе Трафальгарской площади. «Заболею — даже не надо будет брать больничный», сразу находятся плюсы в голове. Холодный августовский ветер щекочет ноздри, когда Микаса в очередной раз нервно поправляет изношенный красный шарфик. Его, кстати, подарил Эрен три тысячи лет назад по ощущениям. И нет, он уже совсем не грел. Разве что… воспоминаниями.       Она могла бы встретить его в аэропорту, но не хотела навязываться. Вдруг бы рядом с ним опять был помощник с этой безобразной ухмылкой? Или… еще страшнее! Вдруг он приехал сюда со своим братом, который в прошлом затащил его в дерьмо? Микаса вдруг подрывается с места, охваченная паникой, но не успевает и двух шагов пройти, как телефон в руке приятно вибрирует.       «Обернись»       Она оборачивается.       Эрен в свободном черном кардигане и со своим привычным пучком смотрится настолько органично, что все сомнения почему-то сразу улетают. Ни чемодана, ни нежелательных знакомых — кажется, впервые за все время (за весь этот месяц, длящийся дольше восьми лет) Микаса вздыхает спокойно.       — Доброе утро, — она неловко улыбается, не зная, как начать разговор (и это с другом детства, в которого влюбилась без памяти — шик).       — Доброе. — Йегер смеется, протягивая ей широкую ладонь. — Погуляем?       Они двигаются в сторону квартирки Аккерман, потому что так настоял парень. Потому что «девушек надо провожать до дома», и неважно, что сам Эрен без пяти минут сошедший с самолета и чертовски уставший. Говорят о разном: о погоде, о планах по работе, о нервных туристах, ценах на мороженное и море. О, море — их излюбленная тема. «Был бы здесь Армин», возникает в голове обоих, когда толпа китайцев уводит их к мосту. С Арлертом, как она позже узнает, он все дела тоже уладил. Только дипломатично. Без кулаков и предъяв. Микаса в это, правда, решительно не верит, потому что на правом виске Эрена замечает совсем свежую гематому.       — В общем, теперь я начинаю новую жизнь. — он подводит все к этой мысли как раз в тот момент, когда Микаса видит в конце улицы свой домик. — Как думаешь, мне стоит попробовать?       — Попробовать начать новую жизнь? — Аккерман смеется; ну, конечно, стоит. Она сама вон, уволилась на днях. Чем не новая жизнь? — Естественно. Каждый имеет право на чистый лист.       — Я не про чистый лист в целом. Мне только одно интересно.       Они доходят до ее подъезда, и Микаса поднимается на ступеньку выше, равняясь с его лицом. Кажется, от такой близости в фильмах бабочки появляются в животе. А ей почему-то спокойно. Спокойно до смерти, и пока непонятно, к хорошему это или нет. Йегер считает по-своему, и на мир смотрит тоже по-своему, потому что решительно подносит руку к ее голове, поправляя челку.       — Я про тебя. Как думаешь, мы можем еще раз попробовать?       Микаса поднимает черные глаза, полные непонимания, на бывшего одноклассника, не совсем понимая, что происходит. И только когда губы Эрена уверенно соприкасаются с ее собственными — когда Микаса вновь чувствует этот странный привкус, как во время выпускного — до нее доходит все, что он ей говорил. Говорил еще со свадьбы.       Ух ты, какой слоуберн.       Какие доходчивые они — адвокат со стажем и очаровательный политик. С такой дальновидностью им обоим в президенты. Нет — Микасе в королевы Англии, а Эрену в ее премьеры.       Целуется Эрен по-прежнему шикарно. Ему даже не надо подсказывать, сам находит нужные точки: и за нижнюю губу оттянет, и затылка коснется этими своими чарующе длинными пальцами — и так осторожно, будто бы Микаса сейчас рассыплется под его напором. А это возможно, учитывая дрожь в коленках, которая бьет ее с неистовой силой. Вообще все смешивается в один ярко-малиновый ком: и планы на работу, и страх, и обида, и детская влюбленность, медленно, но верно уступающая место чему-то другому.       Между ними сейчас нет ни миллиметра — только восемь долгих лет, восемь лет опыта, и Микаса даже рада, что все это было. Было и прошло, а сейчас он стоит напротив нее, целует уголки ее губ, заставляя тугому узлу внизу живота завязаться, целует нежно, но очень уж по-собственнически. И это даже нравится. Нет, она в восторге.       Когда они наконец отстраняются друг от друга, Микаса все еще сжимает края его кардигана, даже не заметив, как вцепилась в них. Ее это смущает, а Эрену чертовски нравится: это видно по озорным чертикам, прыгающим в его ярко-зеленых глазищах.       — Предлагаешь притвориться, что этих восьми лет не было? — зажмуриваясь, произносит Аккерман, кладя голову на его плечо.       Эрен молчит долго и напряженно, пока девушка медленно перебирает пальчиками его футболку.       — Предлагаю компенсировать их долгой совместной жизнью. — и Микаса даже икает от неожиданности. — Можем постараться, по крайней мере. Я бы хотел… компенсировать все то, что причинил тебе. Давай… попробуем?