О звёздной ночи, воспоминаниях и музыке

      Здесь никого нет.       Чернильное полотно ночи укрывает забытое место, когда-то по праву называемое уютным, бывшее для многих родным или просто приятным. Место доброе и открытое, где далеко тянулись прозрачные дорожки следов, прямо или петляючи, каждая из которых обязательно хранила свою историю: долгую и замысловатую или совсем простую — не так важно, важно, что они были. Населяли здешние тропинки, приевшись так, что и на мгновенье незримое представить одно без другого казалось совсем нереальным. Никому и в самых отчужденных мыслях не думалось, что приветливые дорожки опустеют, поникнут радостные деревья и клумбы, тоскливо заскрипят оставленные скамейки… Не думалось, а оно случилось. Медленно так, чтобы нельзя было догадаться, следы один за другим отбивались от знакомых путей и навсегда от них отрекались. Расходились кто куда, в гробовой ли тишине или с ложными обещаниями вернуться — всё равно не возвращались. Так парк совсем остался покинутый, даже птицы да кошки дворовые навещать перестали, лишь изредка мелькая мимо. Но только мелькая.       Не было здесь кричащих знаков или полосатых лент, просто сами скверы отчуждились и никого не встречали так, как раньше, вот и остались пустыми. Жаль ведь — здесь было и, конечно, осталось волшебство; да только никто о нем не догадывался, а как скрылось — не искал. Поэтому он сейчас здесь, зовёт его глухими шагами и еле заметной улыбкой. Он не просто найдёт магию этого места — скучно просто искать, да и опоздал уж: глубоко она скрылась, просто так и не разглядеть. Нет, все намного изящнее и романтичнее. Он ее оживит.       Идёт неспешно, дышит глубоко и медленно, скользит взглядом по каждому листочку, что спрятались под седым снегом. Вот горка — так хорошо было с нее катиться, что на санках, подминая пушистый снег, что кубарем — траву. Вот тонкий лёд укрыл озерцо, вот тянутся к нему ручейки-водопады, поднимешься — увидишь такое же, откуда и сбегают тонкие струи. Вот лавочки, откуда чудно за водой наблюдать, вот спиралька, по ней — дорожка к высокой горе, оттуда вид чудесный, манящий и привлекающий хоть с десяток лет спустя… Жаль, нельзя по ней глазами пробежаться до самой вершины — он бы и рад, да боится не успеть. Как-никак, идёт возрождать чудеса.       Серые кирпичи дорожек услужливо ведут навстречу летящему снегу, за холмы и постройки, за изящные деревья и грациозные статуи. Там — стены, но не те привычные, холодные, твёрдые, их принадлежность этому месту отличала извилистость и чрезмерная зелень. Веточки гибкие, капиллярами разбиваются на десятки еще более тонких и пускаются дальше, сплетаясь и пушась, разбрасываясь мелкими листьями во все стороны, так, что и из одних их малахитовых выходила самая яркая, пестреющая палитра. И под хлопьями снега своей красоты она не утратила, и общая тоска этого места ее не испортила — всё нипочём, потому что особенные они, стены эти. Местные. Магические. Лабиринтом выстроились и играют так — бродишь средь них, рукой невесомо по листьям проводишь, и дышится так легко, несмотря на мороз и падающий снег. Он и не замечал этого раньше, наверное, потому, что только сейчас остался с ними наедине.       Кусты крутят, петляют и дурманят, но если сквозь их обман пробиться, можно победить в игре. Он и победил. Играл давно и долго, знал, как правила устроены. И, как много раз до этого, но впервые с особенным трепетом и волнением дошёл до самого сердца лабиринта.       Сердцем это место названо не просто так.       По крайней мере, для него.       Чёрная крышка фортепиано сливается с небом, отражая только бесчисленные крапинки звёзд, которые и разобрать тяжело среди таких же снежных крапинок. Он осторожно подходит ближе, словно боясь что-то — или кого-то? — спугнуть; невесомо проводит длинными пальцами по стенке, крышке, клавиатуре… Замирает ненадолго, а руки не опускает, словно хочет пропитаться волшебством от старого инструмента, почувствовать, как от бледной кисти все тело наполняется этой магией — и у него получается, получается!.. Он на стул опускается невесомо, полной грудью выдыхает морозный воздух, но и малейшей прохлады не ощущает, будь то странно или символично. Просто не холодно ему среди хороводов что так старательно выплясывали узорчатые снежинки. Это место отдаёт ему то тепло, что он оставил здесь когда-то.       Пальцы сливаются с клавишами, даже их не касаясь. Длинные, белые, изящные, укрытые совсем небольшим, но слоем снега — почти одно и то же. Он так и застывает, последний раз склонив голову над инструментом. Каменеют опустившиеся веки, дрожащие прежде тонкие губы, худое тело в длинном пальто, даже волосы перестают развеваться, словно ветер услужливо их стороной облетает. Всё замирает, весь он, кроме пальцев-клавиш; они сами по себе скользят по клавиатуре, разгоняясь, взлетая и снова падая, они поют и срываются на крик, они молчат и шепчут, плачут и смеются…       Одиночество падает проигравшим.       Здесь он. Здесь музыка. Здесь теперь и деревья ожить способны, и статуэтки каменные, и звёзды на небе — вон как заморгали! И зрители, когда-то на его концертах бывавшие, фантомами вырисовываются — и пусть их не видно, это не важно, совсем не важно — он их помнит, значит, всё в порядке. Минорные ноты заполняют дорожки и растворяются в ночных чернилах. Как мерцающие звезды. Как далёкий-далёкий шум салютов. Как он сам. Все кругом новогодняя ночь укрывает нежным крылом, запуская в свои объятия.       И ему кажется, что никто не в праве сейчас говорить, что чудес не бывает.