Часть 1

       Во рту сухо. Хистория пытается что-то сказать, но язык не повинуется ей. Тяжёлым комом стоят невысказанные просьбы. Она пытается перевернуться, как-то барахтаться, но ничего не может сделать, лишь сбивает простыни. Взгляд метается к ним, тяжёлый, смурной, взгляд на кровь. Яркая красная кровь на белой простыне. Выглядело почти красиво, но она почувствовала лишь ужас. Приподняться, упираясь лбом в спинку кровати, поджать ноги и ощутить, как крик прорывается сквозь стиснутые зубы, она не может его сдержать. Она кричит и кричит. Кричит, пока в её покои не залетают, кричит, пока чьи-то руки не пытаются её успокоить. Кровавые пятна перед глазами, как стекло в ладони, царапает.        — Королева… — она не может успокоиться. Крик не замолкает. Кровь на простынях вызывает ужас. Сколько же из неё вытекло? Когда крик замолкает, она сжимается. На чьих-то руках, показывая слабость, но это и неважно. Ей больно. Больно от осознания, что между ногами так мокро и склизко, противно от собственной слабости. Хистория плачет, но беззвучно, статично. Слёзы идут у неё из глаз, но она не хнычет и не всхлипывает. Голова едва удерживается, и она просит помочь ей усесться. Подданные помогают ей, кладут под спину подушки, чтобы она могла опереться. В обычные будни она сказала бы им спасибо, но сейчас голос сорван из-за крика. А шёпот они не услышат. Они оставляют её. Наверное, увидели просьбу в её глазах, наверное, решили дать побыть одной — Хистории всё равно. Ей даже не приходит в голову отвернуться и не смотреть на собственные худые ноги, битые, по которым стекает кровь. Это её ребёнок. Мог бы быть.        Все могло бы быть. И мать могла быть любящей, укутывающая её в кокон собственных рук и целующая в лоб, отец мог бы быть верным, она могла бы не притворяться, Имир могла быть с ней, улыбающаяся и прямолинейная солдафонка, твою же мать. Всё-таки она отворачивает взгляд. Больше не смотрит. Ногам прохладно, а руки дрожат, когда она пытается ухватиться за край одеяла: пальцы не удерживают мягкую ткань, давая той выскользнуть. От собственной беспомощности хочется снова расплакаться, но глаза не подчиняются, сухие, горячие, пожирают пламенем. Когда ей удаётся заснуть, она думает о том, каким бы был её малыш. Спокойным ребёнком, читающим книги и смотрящим недетским взглядом? Или тем, кто цепляется за её юбку и держит её за руку? Или же он был сорванцом, ребячливым и упрямым, сдирающим коленки в кровь, а она, как мама, обязательно бы сидела с ним и обрабатывала ранки, мягко отчитывая? Хистория засыпает. И надеется, что без кошмаров. ***        Говорят, королева совсем не такая, как прежде. Люди шепчутся, рассказывают. Говорят о том, что королева совсем не появляется на глазах народа, запирается в своих покоях и оплакивает малыша. Говорят, что выжила из ума и пялится в одну точку, не вставая с постели. Королева потерялась для народа, потерялась она и для себя самой.        Словно птица со сломанным крылом. В небо не улетит, а тоска грызёт похлеще, чем стада волков. И плакать она уже больше не может, слёз уже просто нет, выплакала все. Тряпичная кукла. И не заштопать ведь уже — поздно.        Хистория не удивляется, когда он приходит. Эрен смотрит на неё, как и всегда: проницательно и чётко, читая насквозь. Она словно оголенный нерв перед ним: ей больно, но зубы стискивает, пока не ощущает кровь на языке. От нее девушку уже порядком тошнит.        — Выглядишь неважно, — констатация факта не бьёт, но неосознанно делает больно. Хистории кажется, что больнее ей уже просто и быть не может. Болевой порог всё же придерживается обратного мнения. Он подходит к ней быстро, не размыкая шаг. Смотрит в глаза. Хистория смотрит в ответ. Не привыкла лгать, хотя лгала же. Всю жизнь лгала и будет лгать — Имир об этом знала и оставила её, малыш тоже… Она цепляется за него, как ребёнок. Снова истерика. Но истерика без слёз и сожалений, только яркая и безумная, со смехом на губах, сменяющаяся на крик. Эрен сжимает её плечи. То ли отодрать пытается, то ли наоборот, прижать к себе, но ей уже все равно. Она так давно перестала за кого-то держаться, и вот-вот снова дала слабину. Из-за него же.        Пальцы дрожат, но она их не может разжать. Не смотрит ему в глаза, но точно знает, что взгляд у Эрена колкий, пронзительный, как у матери когда-то. Хотя, Хистория уже и не помнит, когда мама на неё смотрела. Смотрела ли вообще. Воспоминания об этом атавизм прошлого, ей вспоминать уже не больно, только пусто.        — Ты стала совсем размазнёй, — смешок в голосе. Она не может понять, как он может смеяться, когда ей больно, когда она едва на ногах стоит. Неужели он не знает?        — Ты была сильной, Хистория. Теперь ты стала сопливой, — Хистория знает, что задыхается. Ей невыносимо от осознания, ей хочется кричать, ведь он ткнул ее в собственную слабость, как нашкодившего котёнка, сделал ей больно. Вспышка осознанности даёт ей силу. Силу, чтобы взглянуть на него. Взглянуть отчаянно, злобно и свирепо. Руки разжались.        — Это ты забыл, что перед тобой королева, которой ты подчиняешься, — Эрен ненавидит подчиняться. Это лишает его воли, делает несвободным. Эрен ценит свободу.        — Я не забыл, — отвечает он ей, смотря в глаза с новыми эмоциями в них. Взгляд нежный, ласковый. Так смотрела на неё только Имир. Только Хистория помнит её взгляд через пелену слёз, на Эрена она со слезами не смотрит. Только с сухой усталостью.        — Мне жаль, — наконец, говорит он. Хистория кивает. Ей тоже очень жаль, но сказать об этом вслух она не сможет. Удушающий ком не даст ей, сжимая в свирепых тисках. Она ничего не может сказать, да и не хочет.        У неё мог бы быть ребёнок. Маленький, с пухлыми щеками и розовыми губками, ребёнок. Он был бы златокудрым, с ясными глазами матери, и смотрел бы на всё так, как она в детстве смотреть не могла: счастливо и наивно.        Хистория видит Эрена перед собой. Он молча даёт ей бокал с водой, взгляд все же опускает. Она ничего не говорит ему. Клонит в сон, и она неторопливым шагом подходит к кровати, укладывается. Голова кружится, ее слегка подташнивает. Хистория прикрывает глаза. Она боится кошмаров, но ей ничего уже давно не снится. Последним, за что ухватилось ее усталое, вымученное сознание, был поцелуй в лоб, который она своему ребёнку никогда не подарит.