not today, not ever

      Каждая минута ощущается одной вечностью, а каждый вдох — тяжёлым ударом о наковальню.       Тяжело.       Неотвратимо.       …отвратительно.       И страшно.       Он знает, что где-то рядом он.       Его погибель. И в не самом лучшем смысле этого слова, который любят вкладывать в него люди. Вот, мол, он — моя погибель; а гибнуть при этом так сладко.       А тут…       Больно. Горячо.       Ноет и тянет тяж шрама на животе — когда-то, когда ему было лет семь или около того, ему почти выпустили кишки. Мелкие в сравнении с этим следы по всему телу просто горят и словно светятся. Шрам от горячего июльского асфальта на боку полыхает больше всего. Горит плечо, опалённое железом в таком же далёком детстве. И всё это зажило уже… а когда зажило-то?..       Он трясёт головой, надеясь прояснить сознание. Не выходит.       Отвлечение, погружение в собственные мысли — всё это создаёт иллюзию относительной нетронутости ненадолго.       Потому что ощущение обречённости вмиг пропитывает воздух тяжёлыми шагами и звуками. Так звучит любимый серрейтор Лолы, когда она его затачивает. Где-то слышится звонкий издевательский смех. Тоже, кажется, Лолы. Или это её близнец, звучащий похоже, но как-то… визгливее? Он не может понять.       Шаги всё ближе, всё тяжелее, а смех — тише и глумливее. Шаркающий, противный звук режет уши. Так звучит лезвие, которым ведут по камню.       Например, по стене в…       Он замирает.       И дыхание его — тоже. Дышать становится невозможно.       Конечно. Осознание обрушивается лавиной на его мозг, заставляя реагировать тело: сердце начинает сбоить и биться рвано, болью отдаваясь в груди, а сам он весь застывает, а холодный пот проступает там, где он бы и не подумал. Дышать трудно, но так безумно хочется — воздух встал где-то в горле.       Дверь где-то выше, выше, чем находится он. Тут есть лестница, понимает он. Вспоминает.       Кромешная тьма вокруг не помогает разглядеть хоть что-то. Но он и без света понимает наконец, где находится.       Подвал в их доме. Подвал, где Лола впервые после уроков теории и метания поставила его перед выбором: или он расчленяет несчастного ещё тёплого поросёнка — пока что мёртвого, Младший, но совсем скоро… — или он получает наказание, но уже от него.       Он помнит, как размазывал сопли и горькие слёзы, от которых горло сжималось в спазме, помнит, как потом, после подвала, глянула на него мать. В её глазах царило то же выражение, которое он научился распознавать так рано, выражение, которое обычно возникало при взгляде на него. Там царил страх.       Сейчас он понимает, чего так боялась Мэри.       Но тогда…       Скрежет всё ближе; скрипит дверь, пропуская в подвал ослепительный свет. Его лица не разглядеть, но мощную фигуру — запросто.       Он моргает, и он оказывается ближе. Вокруг темно по-прежнему, но теперь он почему-то отлично всё видит.       Смотреть на него — словно в зеркало глянуть. Те же глаза, губы, чёртовы веснушки, на его лице смотрящиеся брызгами крови, и яркие кудри. Только нос от матери.       Когда он говорит, голос звучит как-то странно: то громко, то глухо, искажённо. Неправильно.       — Ну что, Младший, — громко, отражаясь от стен, — моё самое большое разочарование жизни, моя самая большая ошибка… — сначала слова звучат резко глухо — после предыдущего-то крика, но после всё срывается в сердитый вопль, от которого больно ушам.       Он, не думая, касается под ухом, чувствуя там сначала едва уловимое тепло, потом только — холод и влагу. Касается и подносит к глазам. На руках чернеют пятна крови.       — Отец, — шепчет он бескровными губами и сжимает липкую от крови руку в кулак. — Ты…       «Ты же мёртв», — не стал он заканчивать мысль. Хотя, может, от такой дерзости его прикончили бы сразу же, без пыток, которые, как он знал, обязательно будут?       — Маленькое дерьмо, ты даже не приветствуешь собственного отца должным образом! — и вновь голос звучит волнами — от безумно громкого до едва слышного шёпота. Это нервирует, это напрягает.       …и последует наказание за непослушание…       Смех Лолы — теперь он почему-то точно уверен, что её — звучит нигде и всюду, словно она наблюдает за ними прямо сейчас, видит его испуг и страх перед ним. Видит и наслаждается. Ведь он никогда не мог скрыть то, как застывает при виде него. Это слишком тяжело сделать. Особенно после стольких лет бега. Он попросту отвык от его подавляющей силы.       Он бьёт его наотмашь — так, как не делал никогда, предпочитая лезвие, любое. И ему задуматься бы, опустить хоть на миг взгляд вниз, на свои руки, попробовать сосчитать пальцы, но въевшийся в каждую клетку тела страх сильнее всего.       Боль ощущается иначе в этот раз, не так остро. Разве что шрамы прекращают ныть — теперь их только пощипывает. Терпимо, решает он. Это терпит.       Он облизывает губы и понимает, что нижняя лопнула от удара.       — Думаю, — тихо говорит он и улыбается остро, зло и предвкушающе, — стоит преподать тебе урок.       И его настигает крепкое впечатление, что всё словно повторяется. Его нож проходится по его лицу, срезая тонким слоем кожу прямо под глазом. Глаза не закрыть, потому что так опаснее. Каким бы ни был страх, он впитал с кулаками простую истину — закрывать глаза нельзя, нужно следить за опасностью.       Он моргает, чувствуя, что глаза немного усталые и сухие, а место, где срезана кожа, болит, болит и ноет, и щиплет, горит, и это просто отвратительно…       Он не издаёт ни звука, глотая готовый сорваться крик.       Его руки каким-то образом оказываются связаны за спиной, и он просто не помнит, как это произошло. Он почему-то так явно нацелен на левую сторону — ей достаётся больше всего. В его голове есть ускользающая мысль, почему именно слева, но… Стоит попытаться зацепиться за неё, как он тут же о ней забывает. Справа всё изрезано тонкими неглубокими порезами — так, чтобы кровоточило, чтобы кровь, неприятно щекоча, стекала вниз по лицу.       Всё лицо как в огне.       А сверху звучит его голос, он что-то говорит. Кажется, что-то о том, что его ждёт.       Перенял привычку Лолы? Та просто обожает рассказывать, что ждёт её жертву, и только после «дивной» истории делать что-то. В этом есть какой-то возбуждающий момент, говорила она ему давным-давно, знать, что жертва знает, что её ждёт, и оттого любой страх и мольба слаще.       Отец переходи с лица на шею: кончик лезвия давит на кожу, режет её и пускает кровь, обводит кадык. Он боится пошевелиться, боится, что тело предаст, и он случайно сглотнёт и напорется прямо на острое лезвие.       Но он держится.       Уши заложило, и его голос звучит уже не так подавляюще.       Он на коленях, он просит его остановиться, просит прекратить его резать, он говорит пожалуйста, он просит и просит, и умоляет. Но всё, что слышит, это издевательский довольный смех. И всё, что чувствует, это жалящие ласки ножа.       Его лоб давно покрыт царапинами, и кровь застилает глаза. Всем известный факт: травмы на голове кровоточат больше и страшнее, чем есть на самом деле.       Не то чтобы это спасает его в этой ситуации.       Его разбирает смех.       Он столько лет бежал и прятался. И ради… ради чего, блядь?!       Ради того, чтобы снова оказаться перед ним на коленях, в жалкой позе, с жалкими же словами на губах.       Его мать предпочла бы убить его собственными руками. И он правда не знает, что двигало бы ею: жажда защитить или злость от того, что он так тупо попался.       В подвале тихо. Слышится лишь его тяжёлое прерывистое дыхание и, если прислушаться, звук скольжения лезвия по его коже. Бархатно и сухо.       Он разрезает его футболку и вкручивает кончик ножа под ключицей. Боль заставляет дёрнуться, и это лишь больше раззадоривает его. Он такой жадный, когда дело касается пыток.       Он и Лола, они оба ёбнутые, помешанные на чужих страданиях психи.       Им всегда мало.       С шеи он скользит… Нет. Внезапно он осознаёт себя в шортах, и он делает то, чем когда-то — когда?! — угрожал. Он перерезает ему сначала одно подколенное сухожилие, а затем, на другой ноге, — ахиллово.       — Даже если ты выйдешь отсюда, а ты не выйдешь, Младший, — скалится он, — ходить ты точно не сможешь.       В его голове мелькает массив данных: чем больше времени после травмы, тем хуже. Тем более после такой.       Зрение теряется, дыхание — шаткое.       Ослепляет не только резкая и, кажется, всепоглощающая боль. Ослепляет осознание.       И он кричит, срывая горло. Кричит; крик льётся из самого его нутра, отражаясь от влажных каменных стен подвала не хуже его голоса.       Его шею сдавливает огромная рука, пальцы причиняют боль, но это уже не имеет значения.       Ничто не имеет значения после потери возможности ходить.       Он не может дышать, не может смотреть больше на его лицо, не может и не хочет видеть его оскал-улыбку, его лицо, его… его.       Он трясёт головой, делая себе только хуже, и хочет просто исчезнуть.       А потом открывает глаза, задыхается и видит Эндрю.