***

И сжимая в руке её предсмертную записку, он непременно расскажет брату всю правду и только после этого закопает его живьём за оградой старого кладбища. *** — Анечка, прости меня, прости! Сам не понимаю, что нашло на меня. Представляешь, будто бес вселился, и я… — поток бурных, страстных слов прекратился столь неожиданно, что она вздрогнула всем телом. Он яростно схватил её за руки и принялся целовать ей пальцы с такой бешеной самоотдачей, что, казалось, весь мир помрачнел, выключился на пару секунд. Ноги едва держали Аню, и при каждом ударе быстро стучащего сердца она молила Господа дать ей сил устоять. Она боялась, чтобы её не стошнило от его влажных, горячих губ, что касались бледной, мертвецкой кожи на костяшках. Даже руки он держал ей, причиняя боль, и его слова о прощении не значили ровным счётом ничего. — Так ты простишь меня, Анечка? Я ведь вроде не сильно, — он посмотрел ей в лицо, до ужаса пугая своими взывающими глазами. Потому что в них плескалось зло, танцевала жестокость, которая душила её, убивала и вскрывала её плоть, требуя крови, красной и с металлическим привкусом крови, что стекала у неё из носа. — Не молчи только, Анечка. Скажи, что простила! — то ли умолял, то ли требовал он, пережимая до хруста ей пальцы. Ей хотелось утереть кровь, но она боялась до такой степени, что дышала через раз, дабы не шуметь лишний раз. До двери в квартиру оставалось пару сантиметров, протяни она руку, то могла бы коснуться ручки, но Аня не смела, не верила в свою смелость, только в страх. Во рту собиралась вязкая слюна, и она старательно вгоняла в себя мысль, что кашлять нельзя, что ей вообще нельзя сейчас жить. Потому что рядом был зверь, вновь подкарауливший её и вновь пожелавший получить её. Он прижимал её к холодной стене подъезда, пытался заглянуть ей в самую душу, но она, упрямая и гордая, смотрела куда-то вверх. Будто он был грязью под её ногами, полным ничтожеством, которое не достойно даже локона её длинных каштановых волос. Это жутко злило, и на него вновь находил приступ безжалостной, всепоглощающей и бескомпромиссной жажды владения ею. Чтобы она перестала смотреть на него с презрением, будто он самое дно, он хвастался перед ней всеми своими победами на улице, но Анечке, похоже, не было до него никакого дела. Верно, её не волновали его уличные дела, потому что каждая секунда её жизни была пропитана другой заботой: как прожить ещё одну минуту, когда вместе с ней в городе есть такой, как он. Она старательно избегала его внимания, ходила другими улицами, только бы быть подальше от его чудовищных лап, но он всюду настигал её, а после потрошил, желая узнать, каким она его находит. Анечка часто молчала, потому что неправильно подобранные слова могли стоить ей очередного удара. Ей было противно смотреть на него, будто внутри неё булькала сама смерть, стоило её взгляду даже кончиком коснуться края его куртки. Чудовище-чудовище-чудовище. Он — чудовище, заставляющее её почти беззвучно глотать слёзы и глохнуть от внутренних криков. Желая знать каждый её шаг, он порой ходил за ней тенью, отчего она уже нигде не чувствовала себя в безопасности. Будто злобный дракон, он методично унижал границы её личного пространства, пытался заключить её в башню и никого не впускать туда, наведываться только самому и совершать акты возмездия за её непокорность, за её молчание и этот приевшийся взгляд в потолок. — Анечка, так ты наконец скажешь мне, что простила меня? — его обманчиво заискивающий тон, как калённое железо, обожгло ей самый язык, припечатав его к нёбу. Она не могла скрыть дрожь пальцев, и это радовало его, заставляя думать, будто её объял любовный трепет. Ловким движением руки он достал из кармана куртки раскладной нож. — Если не хочешь говорить об этом, то давай вернёмся к нашему предыдущему разговору. Почему тебя так долго не было? Ты с кем-то была? Она упорно хранила молчание, даже когда он возился лезвием ножа в её густых волосах. Мысли её были обращены к Богу, потому что она искренне не понимала, почему в мире существует такая жестокость, почему любовь вдруг стала маниакальностью, и отчего вдруг всё это свалилось на её бедную голову. Она проклинала тот злополучный день, когда он встретил её, идущую с работы со школы, и возжелал до такой степени, что готов был убить. Чтобы она не закричала, он закрыл её рот ладонью. Аня не успела толком и запаниковать вовсю, запаниковать по-другому, по-адски, потому что до такого он ещё не опускался. Он часто отвешивал ей тяжёлые пощёчины и бил по лицу, потому что она была красивой до стужи крови во всём теле, а синяки, как ему верилось, отвадят от неё всех кобелей. Но теперь, когда он порезал ей руку, крепко удерживая за запястье, Аня поняла, что когда-нибудь он обязательно убьёт её. — Ну зачем ты так дрожала сильно? — ругал он её, убирая нож обратно в карман. — Я ведь только припугнуть хотел, а ты… А она взглянула на него столь живо, резко, вмиг проклиная его, пронзая его голубыми, льдистыми глазами насмерть. У него только на краткую секунду съёжилось внутри всё, как если бы это был конец всему, но после всё стало на свои места, потому что она продолжила дрожать теперь ещё более ощутимее. На плитку капала кровь, рану жгло, и его пальцы ей хотелось растворить в кислоте вместе с собой, чтобы он больше никогда не смел касаться её. — Давай, Анечка, с тобой договоримся, что я каждый день буду провожать тебя домой. Ты согласна? — он убрал руку от её рта и вперился в неё столь глубоким, полным ожидания положительного ответа взглядом, что и не заметил, как задержал дыхание. Почувствовав каплю свободы, Аня со всей силы толкнула его в грудь. Падать с лестницы в одиночестве то ещё скотское дело, поэтому он ухватил за собой и её. Перед глазами всё завертелось, картинка освещённого мягким светом подъезда потемнела, и ей в череп, как гвоздь, забили его дикие глаза. Первой придя в себя, она потянулась руками к затылку, где болело больше всего, и после, взглянув на пальцы, не могла понять, откуда так много крови. Он зашевелился рядом с ней, вновь готовый ворваться в её душу насильно, но на этот раз удача улыбнулась ей, позволяя ей бежать. Она бежала от него в крови и слезах, бежала в морозной ночи и, наконец, орала. Скопившаяся боль требовала освобождения, и ей плевать было, что могли подумать другие. Они смотрели ей вслед и крестили, напрочь не разумея, когда их город превратился в сумасшедший дом. А Аня всё бежала и бежала, потому что ей до безумия хотелось в безопасное место. Щёки и лёгкие жгло невообразимо, боли в ладони от пореза будто и не было, потому что внутри было настолько темно, что ей было страшно, было страшно от мысли, что она могла умереть и не заметить, как и когда, почему. Аня бежала в их подвал, в логово Универсама, лелея в душе надежду застать там его. Потому что он часто оставался там на ночь, не желая делить квартиру с монстром, которого называл своим старшим братом. Наверное, какая-то часть его души всё же осознавала, какая гниль правила Универсамом, и ему лучше было переночевать здесь, на узком диване в подвале, чем вернуться домой, к брату. Когда она его впервые встретила, то чуть не потеряла сознание, потому что внутри всё зашипело, как если бы она была шампанским, а он взглянул на неё сперва изучающе, любопытно так, будто она была снегом в горячий и душный августовский день, а после он уже не боясь, открыто смотрел на неё, и это было так ласково, точно и уверенно, что придя домой в груди Аня ощутила тоску. Он был странен и эмоционален, падок на игры и манипуляции, но рядом с ним было бессилие, живые стуки сердца и немая просьба в глазах спасти от его старшего брата. Кащей ещё не спал, когда она метелью ворвалась в подвал. Разложив диван, он смотрел в потолок, как она ранее, и курил бездумно, потому что мысли его были далеко отсюда. Ему было известно, что брат собирался к ней этим вечером, известно ему было и о той боли, что творилась между ними, отчего сердце надеялось, что после, когда он оставит её, она вновь прибежит к нему зализывать раны. — Илья! — он таял всякий раз, когда она звала его таким надрывным, скомканным голосом, будто на последнем издыхании. — Илья! — и он вновь разбит, потому что и она в осколках, он знал это наверняка. Она влетела в запылённую комнату, чуть ли не с самых дверей бросаясь перед ним на колени. Аня точно не помнила, когда всё началось, когда она стала бежать к нему, как если бы это было всю её жизнь, и всякий раз, как ей делали больно, она со всех ног кидалась к нему. Потому что он как-то отвлёк брата от сладости в виде насилия над ней, напомнив что-то о пацанских понятиях, и она ушла домой целой и невредимой. — Ты здесь! Боже мой, ты здесь! Я так боялась не найти тебя, — она шептала жгуче, с хрипом и дышала с перебоями. Не говоря ни слова, он потянулся за бутылкой воды за диваном и принялся смывать ей кровь с лица. Аня морщилась, но терпела, когда он промывал ей руку, и смотрела на окурок его сигареты в консервной банке на столе. В этой нищете и боли он умудрился найти бинты, чтобы перевязать ей руку. Забота была не ахти какой, не было в ней чуткости и нежности, потому что у него были грубые пальцы и резкие движения, но Ане было плевать. Главное, как он смотрел на неё!.. будто она была его золотой. Она понравилась ему однажды и навсегда, потому что оказалась внеземной. Когда брат познакомил их, Кащей взял и назвал ей своё имя. С тех пор она звала его только по имени, и всякий раз, как с её губ срывались эти буквы, он понимал, что вновь пережил момент интимной близости. Потому что у неё получалась очень мягкая «я», тягучая, медовая, и он готов был лезть на стенку. Аня стояла рядом с его братом, боялась, пока он растил в себе убийцу, чтобы прикончить себя же, ведь западло было даже думать о том, чтобы… нет, нет, нет, она была не его, отчего он стал чаще пить и подмечать за братом косяки в управлении Универсамом. — Твоё упрямство станет твоей гибелью. Сколько ещё раз я должен сказать тебе, чтобы ты уступила? Мой брат никогда не оставит тебя, — Илья тяжело выдохнул, будто на плечах у него была тяжесть всего мира. Она продолжала сидеть на коленях, в луже из воды и крови, покорная лишь для него одного, потому что в эту холодную ночь, гиблую и полную мороза, в ночь, когда она приняла в себя очередную сердечную рану, он был единственным, кто не стал бы её обижать. Аня не желала знать, кто из них двоих сильнее, мериться силами ей не льстило, потому что ей другое было важно. Ей просто очень сильно хотелось сохранить себя, не предавать свои чувства и отдаться тому, кто был ей любим. Только Ане было страшно, что мир мог разлететься на части, если она скажет ему об этом. — Почему ты всё время всё сводишь к этому? На самом деле тебе омерзительна сама мысль, что я с ним, с твоим братом. Тебе ведь хочется другого, тебе хочется тепла не просто физического, но того, другого тепла, которое… — она осеклась, шумно облизывая сухие губы. В глазах её больше не было слёз, но он хорошо видел, что внутри у неё всё всмятку. У Ани были очень говорящие глаза, такие, что в них и утонуть не жалко. — Ты хочешь, чтобы я тебя согрела, хочешь моей любви, я права? — Я и сейчас хочу этого, хочу, чтобы ты меня поцеловала, Аня. По-настоящему, а не сбежала как в прошлый раз. Давай же, золотая, согрей меня. — Ты просто невероятен. Ты полагаешь, что это всегда должен быть физический контакт, но вот тебе правда: тебе никогда не почувствовать меня без любви. Я не позволю тебе брать меня силой. Почему ты не можешь уступить совсем немного? Ты ведь знаешь, что я проиграла. Я люблю тебя, Илья. Это вовсе не пустые слова, потому что я хочу тебя во всех смыслах. — Но себя ты любишь тоже, поэтому не позволишь мне втоптать тебя в грязь. Я не стану делать это с тобой силой, у тебя будет выбор. Мы можешь прямо сейчас заняться сексом, или же я подожду твоего раскрепощения с моим братом. Она бросила на него злой взгляд, получив в ответ подобие улыбки. Илья лёг обратно и, согнув руки в локтях, завёл их за голову. «Нет, только не здесь. Не надо ждать моего ответа прямо в этой комнате, потому что я хочу кричать, понимаешь? Ну чего ты разлёгся и одариваешь мою грудь своим гаденьким взглядом? Я ещё не готова к этому». «Давай же, поиграй со мной хоть чуть-чуть. Побудь сексуальной девочкой ради меня, хотя тебе даже стараться не надо. Твои губы сейчас — это всё, о чём я способен думать. Я знаю, ты умеешь быть весёлой, так подари же мне свой Свет. Ты же видишь, что я больше не в силах бороться с соблазном, ведь ты так привлекательна. Решай быстрее, прошу тебя, не надо испытывать меня. Я ведь так сильно хочу твоей любви. Хочу. Совсем как маленький ребёнок. Прикрываю глаза и вижу тебя». — Илья, давай мы не будем заходить слишком далеко. Ты хотел, чтобы я тебя поцеловала, помнишь? Я так и сделаю. Ты хоть слушаешь меня? — подняв взгляд, она отметила его ровное дыхание и закрытые глаза. Осторожно приблизившись к нему, Аня наклонилась ниже и тихо спросила: — Ты притворяешься? Резко потянув её на себя, он помог ей устроиться удобнее, так что она сжимала своими коленками его бока. Оценив ситуацию, она поспешила выпрямиться. — Сегодня между нами будет только поцелуй, пообещай мне. Я сама тебя поцелую, и на этом всё, ты слышишь меня, Илья? «Взглядом обвожу твоё тело, представляя твои губы. Ты только молчи, ладно? Разве не видно, как я плачу по тебе?» Опустив его руки себе на бёдра, Аня медленно наклонилась к его лицу. Она поцеловала сначала уголки его сухих губ, а затем нежно накрыла его губы своими. Простые прикосновения её губ к его губам, а его уже тянуло запустить ей в рот язык, исследуя там всё. Она приоткрыла чуть губы и, пройдя внутренней частью нижней губы, одарила его рот своей влагой. Не в силах больше терпеть сладкие мучения, Илья затянул её верхнюю губу. Копьё пронзило тела обоих, когда он ворвался в её рот языком, исследуя её щёки изнутри и проводя самым кончиком по линии зубов. Руки нервными движениями сжимали её бёдра, прижимая ближе к себе, забивая гвозди в саму плоть. Она попыталась отстраниться, сделать глубокий глоток воздуха, но тут же пожалела об этом. Его губы влажно прошлись по линии её челюсти, смачно поцеловав подбородок. «Возьми себя в руки, не поддавайся на его провокации. И прекрати уже наконец дышать так громко!» Она запрещала себе, запрещала и запрещала! А потом взяла и сама потянулась к его губам, к его манящим, горячим и таким уже родным губам. Аня позволяла ему водить языком по контуру своих губ, посасывать их и вылизывать весь рот, он же ведь, чёрт возьми, делал это так умело. Илья умело стянул с неё пальто и расстегнул пару пуговиц на её рубашке, нырнув ладонью под ткань и оголяя ей плечо. — Очень сладкая… Его хриплый голос подействовал на неё подобно тёмному проклятию: лишил силы воли и заставил сдаться ему на милость. На то, чтобы прервать поцелуй и сменить позицию, подмяв её тело под себя, ушло несколько секунд. Она плотнее обхватила ногами его за поясницу и притянула за плечи ближе к себе. Ощущать тяжесть его тела на себе было приятно. Целовать её шею и чувствовать, как вибрирует её горло, было сплошным удовольствием. Она ещё так тяжело дышала, когда он перешёл на её оголённое плечо, что в голове загудело. «Вот теперь, скажи, что любишь меня именно теперь. Скажи же это! Прошу тебя, скажи это ещё раз, Аня». «Я люблю тебя». — Илья, — позвала она его. Это и было её ответом. — Не надо больше, Илья, ты слышишь меня? Не надо. — Я ведь не давал тебе обещания, что сегодня между нами будет только поцелуй, — отстранившись, он стал оглядывать её внешний вид. — Как ты можешь просить меня остановиться, когда лежишь тут подо мной, желанная и красивая. Не смей врать, что тебе не понравилось. — Ты можешь легко воспользоваться моим телом, заставляя чувствовать то, что тебе нужно. Можешь приласкать меня везде, расцеловать моё тело, и оно будет отзываться на всё это, но как быть с моей душой? Моё тело хочет, но внутри я ещё не готова к этому. Я не хочу, чтобы ты заставлял меня. — Разве когда я тебя целую и прикасаюсь руками, ты воспринимаешь это как насилие? Что же ты тогда не вырывалась, а засасывала меня своими губками в ответ? Ах да, это ведь касалось только твоего тела, а не души. Ну и что же нам теперь делать? — наигранно поднимая брови вверх, спросил он тем самым голосом, от которого у неё земля из-под ног уходила. — Мы могли бы не торопиться, — прозвучал неуверенный ответ с её стороны. — Ты ловко играешь с моим телом, но мысленно я хочу, чтобы ты прекратил. Мне страшно, понимаешь? Я боюсь твоей реакции после того, как ты получишь желаемое. Я не хочу слышать твои издёвки и комментарии, потому что ты и так дал мне понять, за кого именно ты меня принимаешь. Твой брат… — Только не упоминай его, иначе, я действительно разозлюсь. Последовали очередные поцелуи в шею и меткие действия рук, расстёгивающие остальные пуговицы на её рубашке. Он целовал её грудь через тонкую ткань лифчика, слегка прикусывая зубами соски, а она же в ответ прикусила нижнюю губу. Поглаживал руками живот, заставляя тело выгибаться навстречу его движениям. Вслед за расстёгнутым ремнём и пуговицей на штанах последовал звук расстёгивания молнии. Аня сжала ноги сильнее вокруг его талии, не давая стянуть с себя штаны. — Я буду нежным, вот это я могу тебе обещать. — Пожалуйста, пообещай, что не будешь торопиться. Я ведь знаю, ты можешь сделать всё так… будто я твоя самая любимая женщина. «Я не хочу, чтобы было больно. Прошу, будь нежным. Дари мне свои чувственные поцелуи ещё и ещё. Обнимай меня крепко-крепко, чтобы я даже не поняла, когда же именно ты сделаешь это со мной». Стянув с неё штаны с колготами, он осторожно, но настойчиво развёл колени в стороны. Поглаживал внутреннюю часть бёдер, собирая кожу между пальцами, столь податливую и мягкую, отзывчивую. Целовал кожу вдоль линии нижнего белья, заставляя её сжать покрывало руками. Аня готова была умереть от того, как он целовал её губы. Посасывая, а затем оттягивая, переходил на бережливые касания плоти к плоти, затягивал её язык глубоко себе в рот, пытаясь испить до самых краёв, вылизать последние капли её тепла. Пришлось немного повозиться, чтобы стащить рубашку и лифчик, но особого сопротивления он не встретил: слишком уж занята она была, пытаясь выровнять дыхание. Стаскивая трусы, ему вновь пришлось опуститься ниже, к самым её стопам. Выводил невероятные узоры у неё на ногах, убивая опасения, что может быть больно. Когда он, сминая рукой её грудь и засасывая сосок губами, толкнулся бёдрами вперёд, имитируя сам акт, Аня действительно испугалась. С глаз спала пелена наслаждения, появились опасения. Она тихо позвала его по имени, но в ответ он толкнулся бёдрами вперёд ещё раз, разводя руками колени ещё шире, раскрывая её для себя. — Илья!.. — она попыталась руками оттолкнуть его. Дрожь в голосе заставила его оторваться от её груди и перевести взгляд ей на лицо. — Я ведь обещал тебе, забыла? — Пообещай ещё! — требовала Аня, сбивчиво. — Сделай так, чтобы я тебе доверилась полностью. — Мы с тобой поиграем. Тс-с-с, не стоит смотреть на меня такими большими глазами, — он поглаживал большим пальцем руки ей щеку. — Мне уже кое-как знакомо твоё тело, и я могу с точностью сказать, что вот эта вот самая зона, — он обводил пальцем ложбинку между грудью, а затем и низ груди, — твоё слабое место. Тебе понравилось, когда я прикасался вот здесь, — он сжал внутреннюю часть бёдер. — Смотрите-ка, — чуть отстранившись от Ани, но при этом продолжая держать её ноги широко разведёнными, добавил он, — у тебя там так же сыро, как на улице от тумана. — Негодяй!.. — возможности продолжить она была лишена, потому что стоило ему опустить ладонь на её истекающее лоно, как она тут же прикусила губу: он задел в ней все чувствительные точки одним касанием руки. Они держали зрительный контакт несколько секунд, а затем он убрал руку, намеренно размазывая её соки. — Играют, когда двое, а пока что ты только и делаешь, что смеёшься надо мной, — взяв себя в руки, проговорила Аня. — С чего же такие мысли? — Твой комментарий на то, что у меня… там, — покраснев, выдавила она. — И ещё, слабости есть не у меня одной. — Так давай же, золотая, найди мои слабости. Даю тебе свободу действий. Они замолчали на целую бесконечность. Разбились волнами друг о друга, в голове бушевал настоящий шторм, а на сердце неразбериха. «Ты так хороша, моя милая, что я действительно сдержу своё слово. Мне нравится исследовать твоё тело, прикасаться к тебе, целовать тебя и знать, что ты моя. Твои признания так нежны и трепетны, что мои чувства искрят. Ты обрушила на меня эмоциональный разрыв, сказав, что любишь меня. Не знаю, как показать тебе свою любовь, но ведь сексом занимаются по любви, верно? Готов признать, что сейчас буду заниматься этим именно по любви, вслух просто ещё не готов сказать это. Просто прикоснись ко мне сама, открой меня для себя. Я вовсе не смеялся над тобой, ты просто ещё боишься говорить очевидные вещи вслух. Например, у меня сейчас стоит на тебя, и мне уже давно хочется вогнать член в твою плоть так, чтобы ты захлебнулась». — Я. — Что «я»? — переспросил он, явно не понимая её. — Твоя слабость, — пояснила Аня. — Я и есть твоя слабость. Поэтому ты и сдерживаешь обещания, данные мне. Он усмехнулся, но про себя отметил, что она всё же оказалась права. Она считала пуговицы, что он расстёгивал на своей рубашке, лишь бы не сойти с ума. Мысленно кричала держать себя в руках и не потянуться к нему. Вот сейчас, сейчас он зажжёт её и… Влажные поцелуи вверх по шее, а её руки пытались расстегнуть ремень. «Хочу твои обещания, Илья. Так, как умеешь лишь ты один. Обещай мне целый мир, и чтобы в нём обязательно был ты. Обещай мне нежность и любовь, а ещё скажи, что будешь только моим. Скажи, что я не противна тебе, что ты хочешь моего Света. Скажи, что мне не будет больно». — Всё хорошо, Анют. Чего ты так напряглась? — перемену в её теле он отметил, как только избавился от одежды окончательно. — Я не стану торопиться, — он успокаивал её, лаская её указательным пальцем между ног. Она попыталась свести ноги, но он не дал ей этого сделать. — Всё хорошо, тебе не нужно стыдиться. Просто наслаждайся этим, — проникая средним пальцем в Аню, он оставил мимолётный поцелуй на её губах. Добавив указательный палец, он стал аккуратно растягивать её, проводя ими по самым стенкам влагалища. — Ты узкая и горячая, из-за этого будет немного неприятно вначале. — Что? Будет больно? — Не волнуйся, я позабочусь о тебе. Тебе нужно будет постараться расслабиться. Не зажимайся, как сейчас. — Тогда целуй, — тут же потребовала она. «Поцелую, обязательно поцелую так, как не целовал никого и никогда в своей жизни». Размазав её смазку по члену, Илья наклонился ниже для поцелуя. В этот раз она сама взяла на себя инициативу, притягивая руками за плечи и трепетно посасывая его губы. Прижавшись к ней плотнее, она ощутила всю его твёрдость и готовность проникнуть внутрь, но он, не желая спешить, стал поддразнивать её. Точнее, так решила Аня, в то время как он пытался дать её время привыкнуть к ощущениям. Погрузившись наконец до основания, она жалобно промычала ему что-то в рот, заставляя его замереть на пару секунд, а затем сделать медленное движение назад. Она смотрела на него огромными глазами, пытаясь прийти в себя, пытаясь понять то чувство наполненности, что он подарил ей несколько секунд назад. Она чувствовала в себе готовность принять его снова, растянуться лишь для него, подстроиться под его размер. Теперь он здесь, рядом с ней, в ней, а тело будто обрело свою полноценность, стало совершенным. Вся жизнь словно и была создана для этого момента, и теперь её женское естество изнывало по нему, его движениям. Она правда старалась не зажиматься, но стоило ему погрузиться в неё во второй раз, как сокращения стали сильнее, так что, наклонившись ниже, почти к самому уху, Илья с расстановкой произнёс: — Люблю тебя, моя золотая. Она сорвалась окончательно, поддавшись бёдрами вперёд, ближе к нему, расслабляясь. «Вот так, моя хорошая. Не нужно зажиматься. Ты всё делаешь правильно. Плавные движения вперёд и резкие назад, ты и сама уловила ритм. Сладость твоего тела — просто невыносимая роскошь для меня. Твой запах действует приворотом на меня». Желание притянуть его ближе к себе никак не смущало Аню. Наоборот, хотелось самой прижаться к его влажному телу, ощутить огонь его крови. Хлюпающие звуки между её ног не вызывали краски смущения, было лишь до одури приятно. Обо походили на сумасшедших, открывших для себя впервые наслаждение, что способны дарить мужское и женское тела друг другу. «Ты обещал как-то, что мы поцелуем звёзды, помнишь? Я уже, уже целую их, превращаясь в самую горячую и плотную звезду. Ты задел во мне что-то, в моём теле и в моей душе. Ты сказал, что любишь меня, и я сдалась тебе на милость окончательно и навсегда. Потерпела полное фиаско, вот так вот. Мне очень хорошо с тобой, особенно когда ты сдерживаешь свои обещания. Не думала, что мне будет так приятно. Да, именно вот так, держи мою руку в своей и никогда не отпускай. Продолжай мне и дальше говорить приятные слова о том, что я твоя». Он ускорил темп фрикций, задевая неизведанный в ней ранее глубины. Глядел в её затуманенные наслаждением глаза и мысленно просил продержаться ещё немного. Подставил руки под поясницу, приподнимая таз и делая тем самым проникновения ещё глубже. Она же тянулась к нему губами, целуя шею и линию ключиц. Вершина блаженства. «Ты моя самая любимая женщина, без всяких "будто". Я получу тебя всю, всегда буду. Вот так моя, хорошая, не надо стесняться своих стонов. Таких, как ты, больше нет. Хочу. Хочу прикоснуться к тебе, приласкать тебя, поцеловать тебя, погрузиться в тебя полностью, стать твоим наваждением. Ты моя потрясающая и сладкая девочка». Аня хватала ртом воздух, не веря в то, что испытала. Понимала, что это было то самое наслаждение, что сопровождается сексом, но удивлению предела не было. Словно все мысли сдуло тёплым ветром, а тело облепило нежностью и горячей лавой. Лежать у него на груди и слушать его сердцебиение было совсем не стыдно. Даже когда она попросила его остаться с ней, стыда тоже не было. Была лишь необходимость подчиниться ей, остаться с ней до самого утра. — Ты ведь скажешь брату? Скажешь ему, чтобы он больше не смел меня трогать? — просила она его мягко, едва настойчиво, где-то в глубине души понимая, что это пустое. — М? — Пожалуйста, скажи ему о нас.