* * *

— Мы с Женьком после ужина в гараж пойдем, — предупреждает батя между делом, даже не переставая жевать. Женька супится, но не комментирует. Продолжает есть, хоть и с меньшим аппетитом. Вот вроде и знал, что так будет, а все равно будто надеялся, что пронесет… Мама только рукой машет — идите, мол, без вас хоть в тишине посижу. Батя не торопится: моет за собой тарелку и вилку, кипятит чайник, сыплет в стакан заварку. Он всегда так, никогда ни ситечко не возьмет, ни заварочник. Даже при гостях, когда всем разом заваривают, сыплет себе отдельно и цедит его потом через зубы, чтобы листьев не наглотаться. Говорит, иначе вкус не тот. Женька старается на батю не смотреть, но все равно нет-нет, да и бросает нетерпеливый взгляд, будто просит — давай уже, пойдем. Знает, конечно, что бесполезно, и все равно. Мама не замечает ничего необычного — достает варенье и масло, делает хлебные пирожные, спрашивает, надолго ли они. — Да на часок, — успокаивает ее батя. — Там по мелочи, почистить кое-чего. Мама с легкостью проглатывает эту ложь, заедает ее вареньем. Она ничего не смыслит в машинах и ремонте, она и в гараже-то никогда не бывает — ей не нужно подробностей. Женька знает: на часок — это не «по мелочи», даже с учетом дороги. Впрочем, другого он и не ждал. Идти с батей от до дома до гаража муторно, но не страшно. Они даже переговариваются, заполняя ожидание, даже шутят понемногу. Не легко и беззаботно, как обычно, конечно, но все же! Женька с батей — друзья. По крайней мере, большую часть времени. Батя возит Женьку на рыбалку, учит водить машину, разрешает пострелять из ружья, если рядом нет никого, дает инструменты, когда надо. И машину они вместе перебирают, если нужно. И велик Женькин тоже. И перед мамой батя его прикрывает всегда — даже если с помощью гаража. За такие походы Женька на батю не обижается. Они заставляют Женькино сердце ёкнуть, но не слишком расстраивают. Как с другом подраться — в моменте плохо, конечно, но в целом-то не трагедия, помиритесь же. Их гараж — крайний в ряду, самый дальний, у тупика. Батя идет к нему уверенно, не оборачиваясь на соседние двери. Женька смотрит украдкой — не хочет, чтобы кто-то знал. Батя отпирает замки, зажигает тусклую лампочку под потолком и просит: — Разложи там пока. А сам заводит Жигуль, выводит его из гаража, освобождая место, запирает обратно замки. Женька не спорит. Достает с антресоли раскладушку, ставит ее посреди гаража, укладывает сверху два спальника: один по всей длине, чтоб помягче, второй — свернутый, ближе к центру. Батя ободряюще треплет его по плечу, подсказывает: — Укладывайся, чего тянуть. Женька кивает. Нечего. Батя отворачивается, чтобы лишний раз не давить, и Женька решительно дергает за пуговицу, оголяется, подставляясь осенней прохладе. Зимой-то батя сначала «Огонек» включает, прогревает гараж, чтобы Женьку не застудить — а сейчас и так можно. Порку Женька не то чтобы не боится, но в ступор не впадает. Других послушаешь — жуть берет: кого шнурами лупцуют, кого шлангом, кого жгутами. У Женьки с батей ничего такого, все спокойно. Батя все его подвиги на два вида делит: «дурак» — это когда двойку там схватил, или окно кому разбил случайно, не слишком страшное, и «злой дурак» — это хуже: младшего если тронул, или девочку обидел. Дерет-то батя в обоих случаях сильно, но во втором — поводком, а не ремнем, чтоб больнее. Сегодня как раз поводок. Батя снимает его с полки, протягивает тонкую плетенную косичку через кулак, складывает его вдвое. Женька ложится на раскладушку, елозит немного, чтобы бате удобнее было, прикусывает спальник. — Сам знаешь, за что, — говорит батя. — Об этом и думай. Женька знает — ни разу не было, чтобы не знал. Наверное, поэтому они с батей и друзья, поэтому и не страшно. Муторно, тревожно — но знаешь, что всего-то и надо, что потерпеть. Терпит Женька изо всех сил. Не виляет, не дергается, не просит остановиться. Рычит в спальник — да, слезы по щекам размазывает — конечно, жалеет, что они девчонкам в школе юбки задирали в шутку — не без этого, но чтобы на жалость давить… Наверное, если бы Женька попробовал, батя бы остановился. Наверное, если бы Женька попросил, батя бы и не порол. Только как ему в глаза после такого смотреть? Как оставаться друзьями, если струсил? — Как оно? — спрашивает батя в процессе. Женька выпускает спальник из зубов, дышит прерывисто, пользуясь коротким перерывом, говорит как можно ровнее: — Не смертельно. Бата раскладушку обходит, с другого бока встает, соглашается: — Не смертельно. Женька снова спальник прикусывает — ни разу еще не было, чтобы не успел прикусить. Порет батя размеренно, с чувством. Не злобно, не абы как. Так, чтоб каждый удар до мозга долетал, отпечатывался не только на коже, но и в сознании. Женька воет приглушенно, сжимается — и думает: надо будет перед Юлькой извиниться, переборщил. — Усвоилось? — спрашивает батя через время, и Женька отвечает: — Усвоилось. Знает, что все уже, дотерпел. Знает, что больше батя не станет, как ни ответь. Батя его снова по плечу треплет утешающе — и отходит, убирает поводок обратно на полку и выходит из гаража перекурить. В другое время его с сигаретой и не увидишь — так-то он и не курит, а как Женьку выдерет — так обязательно. Говорит, нервы. Женька подниматься не спешит. Спальник подворачивает немного, чтобы мокрое пятно на месте, где он зубами впивался, теперь в лицо не лезло — и дальше себе лежит, в себя приходит, ждет, чтобы мир вокруг вертеться перестал. Задница у Женьки пульсирует и никак не хочет расслабляться, но Женька знает — отпустит. Синяки потом вылезут, конечно, и гудеть не сразу перестанет — но жить не слишком будет мешать. Тем более, пятница — до школьных стульев еще два дня, а дома можно и в кровати уроки поделать. Прикасаться к напоротому неприятно, но Женька все равно не удерживается, пробегает пальцами по рифлёному узору на коже, прежде чем натянуть штаны. Это как языком в дырку от зуба лазить — оно само. Выходить из гаража на улицу, к бате — неловко, но всего на мгновение, пока батя к себе не притянет и руку на плечо не положит. — Дураком не будь, — просит батя, и Женька обещает: — Постараюсь. А потом — будто и не было ничего. Снова друзья. И всегда будут — даже если снова гараж.