***

      Осаму Дадзай вдыхает сумеречный воздух с растворенным в нём солнцем 1:3, и едкий дым ошпаривает горло. Сигарета — пафос, курение — претензия, — да ладно, сначала ты смеешься над штампами и клише, а после самолично клеймишь курильщиков недалёкими эстетами?              Зябко. Горло саднит; простыл. Осаму ёжится.               Вечер — это обещание одеваться впредь теплее; потушить сигарету о заплеванный бортик урны, лениво хотеть докурить и не докуривать. Вечер — это застегивать кожаную куртку, необъятную — явно с родного плеча, нырять озябшими ладонями в бездонные карманы. Этот вечер — это когда пальцы теребят зажигалку, пока мятный шарик бабл-гама хрустит на зубах.               Вечер — это знакомый маршрут до дома вдоль унылой панельной пятиэтажки , мимо похожих на прозрачные теплицы загончиков-стойл для спящих велосипедов, мимо редких машин и распаханных клумб-огородов. Это когда на выдохах изо рта вытекают белёсые облачки пара, и пусть воздух прохладный, пусть мёрзнет кончик носа и уши, а домой, в тепло, подниматься совсем не хочется. Такой вечер — это когда Осаму не совсем дурак, чтоб вприпрыжку шествовать на эшафот.              Вечер — это эшафот, да. Это оцепенение, упертое, никак не желает исчезнуть, сколько ни старайся, сколько ни бери себя в руки, сколько ни начинай тщательно ухаживать за кожей лица после бритья или учить с чистого листа блокнота пропущенную в школе английскую грамматику. Такой вечер — это когда ты закутан в кокон безделья, в обещания «всё будет хорошо», а «хорошо» не будет — хотя бы потому, что во рту осел привкус больных десен.       Вечер — это оборачиваться, смотреть на нежно-синее небо с седыми тенями облаков, под которыми уже проступает бледная россыпь звезд, и думать, не закурить ли опять, чтоб подольше побыть на свободе, вне замурованных наглухо стен, смотреть на это небо и не думать о подтухшем кофе с молоком в немытой кружке на кухне. Это когда Осаму заглядывает в пачку сигарет и решает, что курить надо поменьше. Это когда прохладный ветер кусает побольнее щёки, и выбор между свежестью улицы и пыльным, но согревающим электрообогревателем становится очевидным.               Такой вечер — это старый дом без подъездной двери, гулкое тихое эхо шагов и незастеклённые окошки в пролетах лестницы, в которые ночами влетают пятисантиметровые комары — такие пляшут всю ночь вдоль бетонной стены и точно сделают больно.              Мори-сан — пятисантиметровый комар? Скорее жук с двумя длинными усиками на макушке, человек в футляре из пальто, уважаемо-важный жадный жук, жужжащий на ухо что-то про капитализм и ценообразование, циничный прозаичный цыкающе-цокающий цивил, цитирующий умные книжки, — интересно, а Мори-сан знает, что мог бы стать бренд-амбассадором агрессивного саморазвития и продуктивности?              Откуда вообще Мори-сан, если он не этот вечер; этот вечер — это шуршащие бумажки и конверты в блоке металлических почтовых ящиках, это ящик с номером квартиры Осаму, в котором ворох писем и ни одного вопроса «Как ты?», это отложенные ответственно-взрослые проблемы и легкомысленный полет по бетонным ступенькам вверх, как в детстве, когда скорее бежишь домой ужинать.              Этот вечер — это лицемерие, такое же, как смех над шаблонами и шаблонное мышление о шаблонах. Попытка жить лучшую жизнь. Осознанно смотреть на мир. Попытка найти в этом вечере хоть что-то кроме затяжной депрессии и дать ему ценность, ведь вечер — это попытка убежать от объективных проблем в мир нежного заката и единения с городским дыханием.               Открытый коридор с чередующимися цветными дверьми. Зелёный, синий, зелёный. Вчера отсортировал мусор, сегодня нет, но на завтра дал себе обещание исправиться. Синий, зелёный. Синий с отодранным номером квартиры, зелёный. Гнить, свернувшись калачиком на полу, или взять себя в руки — полярный выбор каждое утро, но приводит к одному и тому же: синий и зелёный. Синий с облупленной у замочной скважины краской. Осаму хватается за железную дверную ручку, ледяную такую, обжигающую ладонь холодом. Везде этот холод, холод, холод. Холод — это пора бы утеплиться; это когда буйство красок осени уже утихло, сменившись на спокойный пейзаж с голыми деревьями, и первые заморозки не за горами, а с ними одна лишь кожанка не справится.        Дома живет темнота, разбавленная протекающими сквозь окна светлыми сумерками, и обитает пыль, сбившаяся в серых хомяков, нахохлившихся у плинтусов. Дома заношенные крепкие кеды сиротливо прижимаются к углу короткого и узкого гэнкана , и кожаная куртка разваливается неопрятной кучей на кафеле прихожей. Дома Осаму кривляется в мутном зеркале. Все дурачатся наедине с собой, даже особенные люди, про которых распускают особенные слухи или пишут особенную статью в Википедии.       Устаревший платяной шкаф, вероятно, за всем этим хламом скрывает проход в Нарнию; однако, к сожалению, тут ни заснеженного фонаря, ни шуб — последние хоть пригодились бы. Запах своей одежды; не тот, что кислый, который вонючий пот, который выступает, когда ночью душно, ты не можешь уснуть и беспомощно ворочаешься в одеяле, или когда без энтузиазма дрочишь весь день в кровати, чтобы урвать хоть миг низкосортного кайфа; а тот, что впитывается в подушку, запах чистого тела, грейпфрутового шампуня и безмятежного сна.        Щёлкают колени и скрипят несмазанные дверцы шкафа. Осаму сгребает летние кроссовки в сторону и тащит на свет картонную коробку из IKEA. Она неприятная: шершавая, будто впитала в себя мохнатый слой пыли, небезопасная, будто в ней прописались ползающие соседи, грустная, будто всякий хлам Осаму пихал в нее не год назад, при переезде, а только вчера — постой, мы всё ещё про коробку?              Осаму бережно подхватывает в неуклюжие, замотанные в слои бинтов пальцы веселую керамическую кружку с глупыми рыбками. Обтрепавшиеся краешки марлевых повязок на ладонях тоже шершавые, а кружка холодная, гладкая, лакированная. Осаму ставит пока её на полку, откуда кружка сверкает тонкими золотыми трещинками-склейками.               Забинтованные пальцы снова ныряют в коробку и скользят по складкам плотного, забытого пальто, магнетически чёрного и мягкого. Осаму с безразлично сжатыми губами вытаскивает громоздкую вещь, укладывает к себе на колени, а пальто оседает, сворачивается, будто мятый кот, устроившийся на хозяине. Осаму отряхивает воротник — прицепилась пушинка. Разглаживает длинные рукава. Спохватывается и ищет в коробке свернутый, как ролл, пояс.              И зажигалка, упокоившаяся в кармане джинсов, сама ложится в ладонь.  ***      Кончик сигареты скромно вспыхнул оранжевым, тут же обрамляясь жжёной табачной бумагой. Осаму Дадзай вдохнул сумеречный воздух с растворенным в нём солнцем 1:3, и едкий дым ошпарил горло. Красная зажигалка, покрутившись в пальцах, нырнула в карман усеянной серыми потёртостями кожаной куртки, необъятной — явно не с родного плеча.               Было зябко. Горло саднило; простыл. Осаму поёжился.               Он шагнул назад, прячась за кирпичной стеной подъезда, под укромным навесом от пробирающего ознобом ветра, закутался в свои же плечи, выдыхая горчащий дым на себя, и тут же оказался в облаке любимого, успокаивающего запаха. О том, что запах этот так целебно действует на нервы, Осаму узнал ещё при первой встрече с Мори-саном: тогда высокая, обезличенная медицинским камуфляжем фигура взрослого с холодными руками, держащими пугающе звонкие инструменты, будто загробный перевозчик с ледяной лапой — грозно постукивающее о борт весло; тогда эта фигура тоже воняла сигаретным дымом, и эта вонь утешала, потому что бесстыдно выдавала Мори-сана, что никакой он не перевозчик, не хтоническая сущность, лишённая человеческих слабостей, не древнее зло, а самый обыкновенный подпольный врач, умеющий варить из лапши быстрого приготовления очень вкусный суп, рассказывать по памяти немецкие народные сказки и делать вид, что неудача на операционном столе ему нипочём.              Наверное, потому и сойтись с Мори-саном в мысли, что Мори-сана, в принципе, не чешет, курит его подопечный или нет в таком юном возрасте, было легко; рыбак рыбака, как грится…              Но если Огаю иногда сильно хотелось, он вправе негласно осуждать. В этом тоже Осаму сошелся с наставником в пространственных рассуждениях вечером на кухне. Вполне справедливо и честно; кто-то, конечно, сказал бы, что Мори-сан — дерьмовый опекун, раз смотрел сквозь растопыренные пальцы, но Осаму было что возразить и чем защитить наставника: ведь какова опека на бумаге — фальшивка, — такова опека и на деле.               Осаму чертил ребром резиновой подошвы абстрактные линии, полируя нахмуренным взглядом неровную зернистую поверхность асфальта. Мори-сан, Мори-сан, Мори-сан, опять этот Мори-сан, как надоедливая муха, или как комар, что летней ночью иногда, только забудешь о неприятном соседе, ан-нет да прозвенит над ухом, или как пятисантиметровый комар, который пляшет у бетонной стены в подъезде, не подлетает к тебе, и ты не знаешь, что у него на уме.              Мори-сан — пятисантиметровый комар? Один из тех, что точно сделает больно. Или высосет уйму сил и крови. Осаму шмыгнул носом, все ещё обижаясь на укус. Вручить дипломатию Киссинджера человеку, вяжущему петлю, – это сильно. Как будто бы пренебрежение данным обещанием. Ведь вряд ли понадобится дипломатия тому, кто скоро глотнет молниеносный и безболезненный яд.              Скоро же?              Осаму возмущенно фыркнул и свободной рукой, покоящейся в кармане, нащупал пачку бабл-гама. Он лениво хотел докурить сигарету и не докуривал — потушил её о заплеванный бортик урны. Пальцы затеребили зажигалку, пока мятный шарик хрустел на зубах.               Маршрут домой недолгий: вдоль современного жилого комплекса, мимо надменно прикованных к велопарковкам железных коней, мимо дорогих машин и ухоженных клумб, обнимающих подъезды. На выдохах изо рта вытекали белёсые облачки пара, и пусть воздух был прохладный, пусть мёрз кончик носа и уши, а домой, в тепло, подниматься совсем не хотелось. Дом казался каторгой. Не хотелось гноить ссору в себе — все ссоры одинаковы, меняются лишь незначительные переменные — но кое-что Осаму точно вывел для себя: он прав, ведь Мори-сан действительно не знает, чего Осаму хочет на самом деле.              И возможно, иногда не стоит говорить правду.               А вообще, может, Осаму не против поучить «Дипломатию» Киссинджера. Ну или хотя бы полистать чуть тронутые желтизной страницы с карандашными пометками на полях. Да и, честно говоря, офисные костюмы ему не то чтобы не нравились — всё-таки Осаму был вынужден признать, что Мори-сан в них выглядит достаточно авторитетно и властно, и, самую капельку, ему хотелось быть на него похожим. Правда, с галстуками до сих пор были проблемы, слушались они и складывались в правильный узел только под руками Мори-сана. Но это всё было чужое, не его, показанное ему, но не настоящее; а то, что было настоящее и неподдельное, Мори-сану будто было совершенно не нужно.               Осаму обернулся, посмотрел на синеющее от удушья небо с сыпью просыпающихся звёзд, и задумался, не закурить ли ему снова, чтоб подольше побыть вдали от ссоры, запертой вместе с наставником в одной квартире. Лёгкий, заигрывающий ветерок обдувал тело, рядом чернел завядающий палисадник, а вкус фильтра сладко оставался на потрескавшихся губах, если их облизнуть. Диск солнца, похожего на мякоть зрелого персика, катящегося за горизонт многоэтажек, блистал жёлтым и оранжевым, напоминая о скором наступлении темноты. И не надо было думать, как вести себя с холодно раздражённым Мори-саном. Хорошо. Наконец, прохладный ветер куснул щёки побольнее, и выбор между свежестью улицы и уютом комнаты стал очевиден.              В подъезде на первом этаже, рядом с открытой дверью, вдоль бетонной стены плясали пятисантиметровые комары.              Дома дремала темнота, разбавленная протекающим из кабинета Мори-сана жёлтым светом. Уходя Дадзай выключил свет в прихожей, и теперь квартира была неприветлива. Он погремел ключами, принципиально без слов оповещая о своем возвращении, и закрыл дверь. Стянул кеды с чуть подсбитой от постоянной беготни подошвой и босой ступней отодвинул их к начищенным офицерским сапогам Мори-сана. А затем хмуро прошлёпал по коридору и спрятался в своей комнатке.              Бардак, уютный и привычный. Привычный — потому что бардак человек делает не назло себе или людям, с которыми живёт. Бардак рождается из привычек. А зона комфорта, как известно, состоит из того, что нам привычно. Так и получается, что уют создается из привычек, а бардак — прямое следствие уюта. Бардак — экосистема. Беспорядок на книжной полке часть этой экосистемы: вонючке Киссинджеру не было на ней места, и сейчас, после мучительной реорганизации из-за пары бесполезных томов, на полочке царит хаос. Жестяные банки с логотипами Coca Cola, Red Bull, Chupa Chups тоже часть экосистемы: на подоконнике, где хорошо ночами сидится и думается, растут друг на друге башенками. Горб из одежды на стуле туда же, в экосистему: и туда же, на спинку стула, полетели мешковатые джинсы и давно не стиранная зипка. И даже одеяло, сваленное в пододеяльнике черти как, не просто одеяло, а часть экосистемы: под него юркнул Осаму, лег поперек кровати, подмял под себя подушку, свесив голову с края. И в углу комнаты, почти под кроватью, где пыль сбилась в серых хомяков, свился безнадёжно запутанный клубок проводов, подключенных к одному удлинителю, — это тоже часть привычного, уютного, бардачного микроклимата. Осаму, пошарив рукой по липкому полу, дернул один из проводов к себе и поставил телефон на зарядку. Вот теперь, в привычной, уютной, бардачной домашней футболке с дырками, лежа в бардаке, укрывшись бардаком, запершись в бардаке, став частью бардака, можно было поваляться, поиграть в приставку, а затем и преспокойно заснуть и пропустить ужин с Мори-саном. И всё как-нибудь наладится завтра. Или послезавтра.              План нарушило что-то, что к экосистеме бардака не имело никакого отношения. Что-то было кремовым плотным пакетом, тоже с логотипом — нечитаемыми латинскими буквами.               Дадзай нахмурился, рывком поднялся на локтях, прогнувшись в спине, стёк на пол и с непонятливым взглядом посмотрел внутрь. Даже непонятно, о чём думать: о Мори-сане, который, пока подопечный слонялся на улице, зашёл в комнату, как обычно, с осуждением, оттенённым смирением, закатил глаза, как заметил, что в эти выходные Осаму не потрудился даже пыль протереть, а затем просто оставил пакет и ушёл; или о том, что пакет из хорошего картона, да и Осаму не неуч, знает, что за витиеватые латинские буквы, и видит, что внутри что-то большое, черное и красивое, и очень странно видеть такой предмет у себя в комнате после того, как наговорил Мори-сану грубостей, пусть и, может быть, вполне заслуженных, и даже не то, что странно, — а страшно, потому что быть неблагодарным подопечным совсем не хочется; или стоит думать вообще о том, что там могло бы быть, и если это то, что могло, пусть и, может быть, совсем не то, то страшно вообще представить, каким человеком тогда Осаму является, хоть и, опять же, пока он не знает, то ли это или не то, о чем он думает, но если то…              Хруст пакета. Забинтованные пальцы нырнули в пакет и заскользили по складкам плотной, магнетически чёрной ткани. Осаму поджал губы, вытащил громоздкую вещь, уложил к себе на колени. Пальто осело и свернулось, будто холёный кот, устроившийся на хозяине. Осаму растерянно, думая сразу подряд и о Мори-сане, и о неблагодарности, и о буквах, погладил воротник, не стоячий, а как у пиджаков, лежащий аккуратными геометрическими фигурами. Провёл ладонью по широким рукавам. Пальто шерстяное, но не колючее, приятное на ощупь, мягкое и уютное, пусть и непривычное и небардачное. Осаму спохватился, будто от гипноза очнулся, заглянул в пакет снова — на дне свернулся, как ролл, пояс.              Горло встало комом.               Чёрное пальто было у Мори-сана. У него были острые лацканы, незаметные карманы-прорези и два тайника в рукавах для скальпелей. Пахло пальто тяжелым парфюмом и, пока наставник ещё бытовал подпольным врачом, медицинским спиртом. Осаму хорошо знал запах и мудрёное устройство тайников, потому что Мори-сан часто вел себя бестактно. Недавно, например, торопились Босс Мафии и его правая рука в корабельные доки на важную встречу, опаздывали, и тут вдруг Мори-сан словно вынырнул из своих запутанных размышлений, серьёзная морщина на лбу разгладилась, а брови нахмурились, и Мори-сан как начал отчитывать подопечного, будто бы непослушного мальчишку: видите ли, поздней осенью шапку носить пора, и один тонкий пиджак от холодного портового ветра не спасёт. И всё прям на улице, в живом потоке торопящихся по своим делам людей, пока подопечный фыркал от стыда и косил взгляд на потрескавшийся у обочин асфальт. А после Мори-сан вовсе начал перечислять, какие инфекционные и микробные заболевания подрастающий организм со слабым иммунитетом может подцепить в сырых доках, если не начнёт слушаться старших. Н-да, манифест позора, будто бы жизнь уже итак не состоит из него. Правда, когда пальто наставника легло на плечи подрастающего организма со слабым иммунитетом, Осаму великодушно простил Мори-сана за минуту уличного позора. Пальто было в самом деле тёплым.              И не только тёплым — если шею немного вжать в себя, нос уткнуть в воротник, ладони спрятать в карманы, глаза прищурить, а то, что там взрослые говорят о китайских дистрибьюторах, записывать на корочку в полудрёме, то всякая плесень, тухлая вонь варёных яиц, свойственная затхлой воде, лужи сомнительного происхождения на земле и чернорабочие становились атрибутами низшего класса, к которым, очевидно, Осаму больше не имел никакого отношения. Пальто работало как барьер. Укрытие. Что-то вроде золотого билета Вилли Вонки из недавно вышедшего в кинотеатрах фильма — кстати, надо напомнить Мори-сану посмотреть его.              И именно такое, чёрное, с острыми лацканами и незаметными карманами-прорезями пальто Осаму хотел. Как у Мори-сана, но не потому, что Мори-сан навязал, как Киссинджера, костюмы и галстуки, а потому что сам захотел. И Осаму бы никогда не попросил бы такое — сам бы со своих барышей Исполнителя купил бы… Когда-нибудь, наверное.               Осаму ткнул пальцем в большую матовую пуговицу и закусил губу. Сердитая фраза-огрызок «Вы даже не знаете, чего я хочу» сейчас звучала эхом в голове и ощущалась как призрачная, невидимая пощёчина, что-то вроде той, что промелькнула в глазах Мори-сана во время перепалки. И упрёком она сейчас тоже ощущалась, в этот раз заслуженным и в свою сторону. И было неприятно, совестно, будто что-то потеряно или сделано непоправимое, что уже не вырезать ни топором, ни скальпелем. Поэтому вполне последовательно и логично, что Осаму захотел всё-таки попытаться отмотать всё назад: сложил аккуратно пальто на кровати, выскользнул из комнаты и прошмыгнул к кабинету Мори-сана.              Обычная комната, на самом-то деле, но отчего-то комнаты необычных людей мы зовём не спальнями, а кабинетами. Осаму бесшумно просочился в щель приоткрытой двери и по-воровски ступил внутрь, в жёлтый свет, вытекший из напольной лампы с пузатым-полосатым абажуром из рисовой бумаги. Дадзай прокрался мимо растянувшихся по стене стеллажей с книгами, в основном, с медицинскими атласами и журналами. А Мори-сан, чья спина сутуло и устало склонилась над стопками бумаг на письменном столе, молчал, хоть и не мог не заметить появление подопечного.              Осаму как кот, едва шелестя шагами, шагнул за спинку кресла с бархатистой бордовой обивкой и заглянул в бумаги. Таблицы, графики, столбчатые цветные диаграммы, страшная таблица в Excel с уймой ячеек, расчерченных цифрами, аккуратные записи на блоке стикеров для заметок и слишком много цифр в пояснительной записке. Осаму аж внутри перекосило — к отчётам разных видов он стабильно испытывал неприязнь. Он склонился вниз и прижался щекой к плечу Мори-сана, боднул его головой, делая вид, что ему до жути интересно, что там за расчеты в таблице.              — Тц, ну да, подкрался, конечно, — Мори-сан тихо хмыкнул, спокойным тоном проговаривая несерьёзный упрек. Он перелистнул страницу отчёта и поправил узкие прямоугольные очки для чтения на переносице, не обращая внимания на попытки Осаму подластиться, затем буднично спросил, говоря несколько себе под нос. — Подарок увидел?               — Угу, — Осаму кивнул головой и потерся лбом о чужую шею. Не то чтобы он был экспертом в том, как правильно ластиться к старшим, потому что было как-то неловко выклянчивать объятья у Мори-сана, да и к нему попробуй подлезть: тот всё время в работе, только шикнет и прогонит, но, видимо, Осаму делал всё достаточно правильно, поскольку затылок накрыла сухая ладонь, пальцы которой осторожным и заботливым движением заправили лохматые, непослушные пряди на висках за ухо.              — Понравился? — вопрос прозвучал мягче. Осаму зажмурился, снова утвердительно кивая. Он опирался руками в подлокотник кресла, и это было не очень удобно, запястья начинали ныть, но пальцы Мори-сана ласково трепали волосы, иногда задевая колтун-другой, и ради них можно было потерпеть немного. Мори-сан же с лёгким укором снова спросил. — А что сказать надо?              — Спасибо, — пробурчал Осаму, пряча виноватый взгляд в плече наставника. Он немного помолчал. — И извините.               — Ой, какого я красавца воспитал, вежливого и манерного, ну, я теперь не только всего лишь врач, большой начальник, экономист, финансист, снабженец и менеджер по работе с клиентами, наконец-то благородную профессию освоил — настоящим педагогом стал, — Мори-сан саркастично ахнул, низко и прокурено усмехнулся и отложил отчёт на стол. По этой флегматичной усмешке стало ясно, что Мори-сан понял, за что извинения, но не хотел портить момент и развивать диалог дальше. Он поднялся, и Осаму даже отпрянул, решив, что сейчас Мори-сан прогонит, чтоб не мешал работать, и он уже был готов понуро развернуться и побрести обратно в свою комнату, но Мори-сан настойчиво, будто бы выбора у Осаму нет, притянул его к себе за плечи. А выбор Осаму и не нужен, он послушно поддался жилистым рукам, вперёд, и ткнулся лицом в тёплую грудную клетку, зажмурился, ещё немного сомневаясь, стоит ли прощать наставника за Киссинджера, и ещё немного сомневаясь, что этот Киссинджер так уж и важен.              И хорошо ему от объятий, привычно и уютно, безопасно — лучше любого пальто. А по спине рассеяно и неумело пробежали пальцы-ветки, и Осаму прильнул только крепче. Мори-сан начал что-то глухо ворчать, и может, к лучшему, что Дадзай не понимал поток острой и шершавой немецкой речи. Звучала она беззлобно-сердито.              — На здоровье. Увижу, что нараспашку ходишь, — уши надеру, — вдруг по-японски договорил Мори и, словно подтверждая свои слова, опять потрепал Осаму за волосы, лохмача их бесцеремонно. — Кто сегодня умотал на улицу без шапки? В одной кожанке ходил, да? Простыть опять хочешь?               — Ничего не надерёте, — Осаму фыркнул недовольно и попытался зарыться лицом в шелковистую юкату наставника, будто бы прячась от журящего голоса. — Я возьму и простыну без шапки, и ангиной заболею, и умру! По-настоящему, а не так, как Вы с ядом обещаете!              Осаму куснул кончик языка; вообще-то, Мори-сан и правда уши мог надрать. Но он этого не сделал, только вздохнул тяжело, взъерошил снова лохматые патлы, прижимая подопечного ближе, и склонил голову, опустив лоб на макушку Осаму.              — Глупый ты, конечно, глупый, — тихонько пробормотал Мори-сан, и с такой усталостью в голосе, что даже не обидишься. — А вроде умный такой. ***      Электронные часы на кухне надоедливо и размеренно тикают. В воздухе медленно оседают пылинки, поднятые поисками в шкафу. Глупые рыбки-мультяшки на керамической склеенной кружке весело, с издёвкой смотрят на Осаму. А Осаму смотрит на пальто, криво улыбаясь. Забинтованные пальцы вновь скользят по складкам плотного пальто, несколько потерявшего лоск новой вещи, но все такого же магнетически чёрного. Осаму с досадой поджимает губы, разглядывая потрёпанное пальто, осевшее и свернувшееся у него на коленях, будто больной кот, устроившийся на хозяине. Отряхивает воротник от катышков, разглаживает длинные рукава. Спохватывается и разворачивает свернутый, как ролл, пояс.              Пальто приятное на ощупь: шерстяное, но не колючее, мягкое и уютное, ставшее частью привычки и бардака; совсем такое же, как тогда, в тот день, когда Дадзай подростком получил урок — не судить людей преждевременно.              Этот подарок — сплошной флешбэк.               Глаза колет, нос опасно щиплет, а дыхательные пути сначала перекрывает, и после из горла вырывается хриплая, неполноценная, горькая усмешка. По-глупому глупо сейчас об этом думать, но и глупо не признаться: прав был Мори-сан, как обычно, Осаму был очень глуп. И он готов в эту секунду подавиться этим пальто, удавиться на поясе или, на худой конец, выйти без шапки, заболеть ангиной и, наконец, умереть. Все, лишь бы перестать думать о том, что следовало бы сказать пару лет назад отстранённому, но терпеливому наставнику. Или, наоборот, не стоило.              Пальто чуть примялось за последние два года, проведённые в коробке. Оно больше не вызывает трепета. Куда исчезла притягивающая взгляд аура? Восторг перед глубоким цветом? Флёр таинственности?               А их и не было. Потому что пальто в тот вечер впечатлило его не потому, что оно было магнетически чёрное, и не потому, что у него были широкие рукава и изящный пояс. А потому, что это пальто — это забота, также как и Киссинджер, шапки и галстуки.               Не пальто укрыло от плесени и вони затхлой воды, нищеты и отчаяния трущоб, одинокого скитания по улицам и голода. А Мори-сан. Иронично, потому что Мори-сан — врач, и спасенные пациенты обычно благодарили не его руки, а милость богов. Наверное, потому он и не сильно в обиде на Осаму, раз до сих пор ждет его в кресле Исполнителя.       И знал Мори-сан, чего хочет Осаму на самом деле, все знал. Просто трактовал эти желания иногда по-своему; но разве можно его в этом винить, если Осаму сам трактовал многое по-своему?              Рыбки на кружке издеваются. Сверкают себе золотом и смеются, смеются, и их улыбки больше не кажутся недобрыми, а из-за золотых искорок все сильнее режет глаза. Горло встает комом.               На примятом подоле пальто расползается первая солёная клякса, и рука с зажигалкой, налившись свинцом, уже не поднимается.