***

      Строит из себя айну Юлбарс умело, как надо. Косит взгляд на своего друга Вилка, все как он делает: пальцами плетет, макири вырезает также точно, жену себе присматривает из местных красавиц, детей лелеет. Своих, тоже смешанных, но без больших небесных глаз.       Разве не об этом они мечтали — слиться с природой, дать продолжение культурам Дальнего Востока? Если не вооруженным восстанием, так любовью да лаской, воспитать красивое и сильное поколение настоящих волчат?       Юлбарс — нет.       Он — воин, цареубийца, революционер, им рожден и так самовоспитан. Не ему вести мерную почетную жизнь; руки его уже давно в крови, гари и войне. Ими люльку качать не приходится. Пусть занимается этим дорогая матушка-женушка, а Кироранке отпечатается на поисковом листе жизни пятнадцатилетним юнцом. Им и останется, какие бы серьги айновские в уши не вставил, какой длины бы волосы не отрастил. Мусульманин по рождению, татарин по крови.       Россия его не забудет, а он — Россию.       Страдающих братьев и сестер, поданых на русском пиршестве горячим блюдом.       — …Да как ты можешь говорить такое! Вилк!       Чтобы народы переселились на Хоккайдо, бросив обжитые просторы и предков. Разве это спасение? Сколько из них в силах сохранить себя? Надолго ли? Япония сожрет их еще более варварским способом. Навечно остаться на периферии империалистических интересов — разве они заслужили?       Вилк не может этого не понимать.       Кироранке ищет в его глазах, в которых так легко потеряться, оправдания сказанному. Горячая кровь ведет его ближе к другу. Он хватает его руками-лапами за плечи, призывая одуматься, вспомнить все пережитое и случившееся.       Вилк холодно ведет плечом.       Неужели он…       — Пойдем выпьем топэнни.       Кироранке слышит: «давай привяжемся к этим землям еще сильнее, отринем родное, станем совершенно другими людьми, жалкими конформистами, предателями, последними подлецами».       — Нет. Говори со мной, Вилк. Я призываю тебя: говори! Не уходи от разговора. Я буду приходить сюда каждый день и добиваться правды. Ты знаешь, от своего я не отступлю.       В Петербурге у Юлбарса и Вилка был информатор из кругов народовольцев. Он рассказывал о планируемых терактах или сути собраний. В основном их волновал национальный вопрос и общий курс социалистов на положение инородных губерний. В один день встреча не состоялась: видимо, человека поймали. Или вовсе — предал. Вилк сразу же почуял кровь и сказал: «не ходи на встречи, друг. Тебя побьют». Юлбарс не мог смириться с мыслью, что столь надежный человек мог предать или расколоться. Он приходил на площадь и долго стоял, пока финский ветер трепал ворот шинельки. Он ждал информатора с неделю, а потом ввязался в погоню с его группировкой. Благо Вилк подоспел с ножом — человека в обличье волка испугались и бросились на попятную.       Юлбарс сидел на мощеной площади, облитый потом, с сорванной пуговицей на шинели. Широкая грудь пыхтела, а он мял губы да слизывал с них кровь. Вилк, отряхнувшись как ни в чем не бывало, протянул ему руку.       «Не стоит ждать тех, кто от тебя отвернулся», — сказал он со слабой улыбкой тогда.       — Иди домой, Кироранке-ниспа, — Вилк даже не удосужился посмотреть. Он обратился к котану лицом, отдав на суд узоры на спине.       Юлбарс вернуться домой не может.       Дом остался там, по ту сторону границы.       Там же, где его дорогой и любимый Вилк.