Гаррус

Гаррус не приходит на ее похороны. Он бы хотел вообще про них ничего не видеть, не знать, не слышать, но не так-то это просто — скрыться за слоем крови, раздробленных костей и слизи от сияющей улыбки героини. Разве что на курево не клеят, ублюдки. Дни рассыпаются в пальцах отстрелянными термозарядами. Он променял один комплект правил, обязанностей и надежд на другой — вот только с этим уже не может так просто расстаться. Его и не спрашивают. Об этом по крайней мере. Что его спрашивают, так о том, какой она была, — микрофоны тычутся Гаррусу в лицо наперебой с вопросами, камерами и мерным жужжанием дронов. Ему хочется их откусить. Вместе с руками, с личиками, раскусить плоть — синюю, хрустящую, мягкую — неважно. Человеческое мясо, к слову, невкусное. Гаррус и сам не помнит, откуда это знает. Кайден блестит начищенной монетой, и какую бы неприязнь Гаррус к нему не питал, а мертвечиной взгляд отдает и у него. И голос — ломкий-увереный, потрескавшийся. Закончившийся. Гаррус покидает Цитадель уже через пару дней на первом попавшемся судне. Грязь и плесень под его ногтями, тяжесть винтовки — на его коленях. В ушах звенит — грохотом ярости, или эта посудина пытается дожить свой последний век? Он делает насечку — получается не слишком ровно, еще менее — аккуратно. Так и не скажешь, что ее делал снайпер, а не волус после трех литров на спор. И тем более — что этот снайпер ценит свое оружие. Гаррус упрямо поджимает лицевые пластины и перехватывает винтовку так, чтобы не дрожали руки. (Он должен был за ней вернуться. Он должен был-)