Осколок Третий

Персивалю тридцать – и его «послужной список» мракоборца уже велик, как ни у кого в его возрасте. В карьере он идёт прямо, ровно и без заминок – так он делает всё в своей жизни, скорее напоминающей отлаженную до идеала схему. Именно тогда поступил сигнал об очередных бесчинствах тёмных магов неподалёку от небоскрёба Зингер Билдинг – он знает, что чуть дальше по улице последний месяц живёт Аластор Грейвс, ведущий долгую и напряжённую охоту, и трансгрессирует в тот же миг, не тратя время на уточнение деталей. Как и всегда после разгула этой нечисти, здесь не оставлено камня на камне, и всё вокруг разнесено вдребезги – огибая обеспокоенно шуршащих людей, толпящихся возле эпицентра погрома, со своим отработанным до автоматизма «Пропустите, МАКУСА», Персиваль пробирается дальше, перешагивая через обломки и щурясь от повисшей в воздухе пыли вперемешку со смертью. Несмотря на эту завесу, он видит их издалека – они лежат рядом, оба. Мистер и миссис Грейвс – Персиваль никогда не смог бы с уверенностью сказать, любят ли они его как ребёнка, а не аристократического наследника, зато одно видел и знал точно с раннего детства: друг друга они любят искренне и неподдельно. Иногда это даже вызывало в нём неясную гордость. Вместе они и сейчас, картина понятна как нельзя лучше, если не сказать очевидна: он пытался спасти её, она пыталась спасти его – всё как в красивых романах, но в реальности совершенно некрасиво и даже как-то неправдоподобно. Некоторые волшебники считают, что Аваду распознать нелегко, поскольку не остаётся видимых повреждений (да и никаких в общем-то не остаётся) – для Персиваля это утверждение попросту смешно. Так рассуждают те, кто никогда её не видел – он же видел не одного волшебника, убитого посредством Непростительного, и отличит этот взгляд широко распахнутых глаз, запечатлевших печать смерти, в первую же секунду: отличает и теперь. В сдержанных, всегда спокойных чертах он смотрится до странного непривычно – они никогда и ничего не боялись. Он – потомственный мракоборец, повидавший на своём веку достаточно нечисти; она – целитель, лечащий самые страшные болезни; в их лицах не было места страху. Сейчас они посмотрели ему в глаза – в первый и последний раз. Персиваль даже какое-то время искренне пробует найти, нащупать в себе что-то – однако, воспитание оказалось более чем успешным, и те, кто теперь лежат перед ним, могут гордиться результатами своих стараний. Он не чувствует – или, быть может, где-то слишком далеко и смутно. Даже не совсем знает, что. – Мистер Грейвс. Сэр. Он поворачивается к такому же молодому, но, очевидно, куда более впечатлительному мракоборцу с неизменной бесстрастностью – если тот хотя бы заикнётся о соболезнованиях или им подобной лицемерной чепухе, придётся собирать всю волю в кулак, а потому Персиваль начинает первым. – Можете уносить. Известно, кто организатор нападения? – Это были те, что с Виндой Розье, мистер Грейвс. Персиваль уже мысленно весь в работе, глядя сквозь мракоборцев, выносящих тела – анализирует и раскладывает всё по ровным полочкам. Это имя встречается на его пути уже не в первый раз – Винда Розье, быть может, совсем молода, но это не мешает ей быть одной из самых сильных и опасных волшебниц: однако, одна с какими-то прихвостнями она бы не действовала. Что-то мешает трезво и размеренно мыслить – наконец он понимает, что именно. Мешает тот взгляд, они так никогда не смотрели – Персиваль всё же тормозит мракоборцев и опускается к носилкам. Грейвс – это сила: они оба Грейвсы, а значит, не должны так смотреть – он опускает веки привычным движением сначала ему, потом ей. Они холодные, но теперь всё как надо. – Выносите. Через месяц Персиваль Грейвс впервые, глядя в зеркало, различил едва мерцающую серебристыми искрами седину на висках.