Маньяк контроля

Суворов Владимир Кириллович родился в среднестатистической семье, где отец трудился на заводе обычным рабочим, а мама «работала» домохозяйкой, ведь Альбине Николаевне было важно, чтобы в доме всегда был уют и порядок. Её привлекала нежная кожа на руках, здоровая нервная система и муж, зарабатывающий приличную сумму, лишь бы обеспечить все желания жены вместе с маленьким сыном. Ей в принципе нравилось сидеть дома, ничего толком не делая. Она будто была рождена для того, чтобы всё подносилось на блюдечке. Было в ней что-то такое… эгоистичное? Женщина оправдывала каждый свой проеб в воспитании — характером сына, ведь Вова до четырех лет практически не разговаривал. Он любил рисовать, мечтать, размышлять и играть на невидимой гитаре, хаотично двигая пальцами в воздухе. Мог общаться жестами, мычать, показывать пальцем на то, что было нужно, но точно не говорить, хотя, признаться честно, умел это делать. Просто не показывал, а иначе зачем? Но к концу лета, когда ему уже было шесть, он решил резко заговорить. Просто начал нести какую-то немыслимую чушь, разозлив маму. Они с отцом даже документы в школу не подали из-за немого сына, просто потому что испугались возможных издевательств, а сейчас… было уже поздно. Поэтому, просидев ещё один год дома, Вова наконец-то пошёл изучать социум. На линейке первого сентября мальчуган ростом сто двадцать семь сантиметров был выше всех остальных детей. Его даже с второклассником перепутали, но он не расстроился, протягивая букет цветов своей первой классной руководительнице. Она, конечно, извинилась, но не понимала: как можно так поздно дитё в школу отдать. Не по норме, вообще то. И вот, сидя в просторном кабинете за деревянной партой зеленого цвета, Вова увидел её. Она находилась через три парты от него, громко смеясь с парнишки, сидящего рядом. Неизвестный одноклассник смешил девчонку до такой степени, что у неё чуть белые банты не слетели. Но… смех был такой, что Суворов растерялся, смотря только на Алсу, имя которой он услышал от учительницы, сделавшей первое замечание. Алсу…

***

Тысяча девятьсот семьдесят шестой год.

Вове часто казалось, будто он вытянул эдакий золотой билет в одной из лотерей, ведь его жизнь — одна сплошная радость. В ней можно наслаждаться теплыми отношениями между родителями, где его вкусно накормят, обнимут, а потом ещё и к бабушке с дедушкой отвезут, радуя сына всем, чем только можно. Ему до сих пор нравилось рисовать, размышлять и играть на невидимой гитаре, но добавилось кое-что новое. Теперь ему ещё и нравится девчонка, которая учиться вместе с ним. Мальцева Алсу имеет при себе необычную внешность: голубые глаза, светлые волосы, похожие на сладкую вату и невероятно пухлые губы, которые хочется иногда забрать себе. Мама рассказывала ему: какого это любить. Она описывала это необычайным притяжением, когда хочется всегда находится рядом с человеком, не отпуская совсем. Так и получилось, поэтому сразу же после воспоминаний, он подошёл к девчонке на перемене и предложил пойти домой вместе. Наплел всякого, даже пообещал нарисовать ей всё что захочет, лишь бы согласилась. А она… и правда согласилась, звонко рассмеявшись. Назвала его забавным, а потом «по-свойски» дала пять, подмигнув. У Вовки тогда земля из-под ног ушла, но он устоял, улыбаясь ей в ответ. После продленки они встретились около входа в школу. Суворов отдал ей своё яблоко с обеда, а ещё забрал тяжелый портфель, изображая из себя силача. Жаль только, что она не знала о том, как он изворачивался перед сном потом с болью в руках. А может и не жаль. Второклассники шли домой бодро, разговаривая обо всем подряд: о дурацкой математике, правописании, о птицах, которые рвали себе глотки, лишь бы спеть в ноты. Да даже обсудили почему берёза называется берёзой! Дети, что с них ещё взять. Дойдя до подъездной двери, Вова передал портфель Алсу и, попрощавшись, направился домой. Мальчишка шёл, опустив взгляд к ногам, лишь бы не запнуться. В такие моменты он любил размышлять, фантазируя ситуацию до такой степени, где Суворов всегда выходил полноправным героем. Но, через метров пятнадцать голову пришлось поднять, ведь дети на площадке в один голос что-то громко обсуждали, окрикивая других, чтобы тоже подтягивались смотреть на то, что стоит около подъезда Вовы. Импортный автомобиль. Такие обычно изображают в журналах, которые отец с работы приносит. Машина была темно-красного цвета, напоминая спелую вишню, которая растет у бабушки на огороде. Из выхлопной трубы шел небольшой серый пар. Он пах особой роскошью и богатством. Непростыми выхлопами бензина, а именно роскошью! Мальчишка даже не заметил, как встал на ровном месте, раскрыв рот от увиденного. Через несколько секунд дверь машины открылась и из неё вышел мужчина явно старше папы. На нем находилась накрахмаленная рубашка, а также пиджак серого цвета. Штаны в цвет пиджака были настолько чистыми, что хотелось подойти и потрогать, ведь ткань явно плотная. А затем… внимание привлёк не только мужчина, но и женщина, выходящая из подъезда с большой сумкой на колёсиках. — Мама? — сам того не поняв, произнёс Вова, побежав к Альбине Николаевне, которая явно не была рада увидеть родного сына в такой ужасный момент. Он оказался рядом с ней через несколько секунд. От мамы пахло чем-то сладким, не напоминая ни одни духи, которые были у неё когда-либо. Суворов обнял женщину, закрепляя руки в замок. Её серый свитер был мягким, напоминая перьевую подушку. На ней хотелось сейчас же заснуть. Просто заснуть, представляя, что всё происходящее — страшный сон. Она заплакала, целуя сына в макушку и, подняв его голову, произнесла лишь одну фразу: — С папой тебе будет лучше, — а потом силой разомкнула замок, садясь на переднее сидение импортной машины. Альбина Николаевна не смотрела на сына, дожидаясь, пока её спутник сядет на водительское сидение, заводя мотор. А потом… они уехали. Навсегда. Тогда его собственный золотой билет порвали в пух и прах, выкидывая кусочки бумаги в мусорное ведро, находящееся позади него.

***

Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год.

Вова лежит на своей кровати, залипая в протертый потолок, который ещё не успели заменить. Отец купил эту квартиру три года назад, а ремонт делается до сих пор, поэтому иногда сюда приходит пять человек рабочих, которые отмечают что-то своими простыми карандашами, а потом выгоняют всю семейку на дачу. Лишь бы пылью не надышались. Деньги то, кто потом платить будет? Со старой квартиры Суворовы переехали сразу же после повышения Кирилла Руслановича. Работает глава семейства на том же заводе, только теперь не простым работягой, а уже директором. Можно сказать, им выпал второй золотой билет, но… радости особой он не приносит. Ведь все детские надежды на добрый мир раздавило большим колесом импортной машины. Сколько бы Вова не спрашивал у отца про маму — ответов ноль. Мужчина упорно молчит, избегая темы, которая может ещё сильнее порушить психику неокрепшего ума. Жалко ему просто мальчишку. Ну не может Кирилл Русланович правду сказать, мол: «Сынок, мать твоя алкоголичка и наркоманка». Опять неправильно что-нибудь поймет, а потом снова его из милиции забирать. Суворов вскакивает с кровати как умалишенный, быстрым шагом направляясь в ванную, потому что чувствует, какой дома пол грязный. Заходя в помещение, от которого отдает холодом, слышится детский плач. Марат опять не может решить задачу по математике, поэтому ревёт подобно девчонке от того, как на него Диляра орёт. Именно этим братья и похожи: оба гуманитарии, не любящие точные науки от слова совсем. Когда родился Марат — Вова принял эту новость как что-то обыденное. Будто было ожидаемо, что когда-нибудь новая жена отца забеременеет. Просто это всё так банально, словно до этого ничего и не было. Никакой Альбины Николаевны, никакого мужика в плотных штанах и сером пиджаке на машине. Ни-че-го. Просто прошлое, которое проходит, как и всё остальное. Вова помотал головой, ища глазами тряпку. Блять, он начинал нервничать, потому что Диляра опять не кладёт вещи на свои места. Разве это так сложно? Просто, блять, положить тряпку туда, где она до этого была. Бесила его эта вечная несобранность. Даже не бесила, а раздражала до скрипа зубов, которые сейчас по челюсти туда-сюда ходят. Тяжело вздохнув, парень посмотрел ещё раз вокруг себя, обнаружив кусок ткани на батарее. Ловким движением она моментально оказалась в руках, а потом уже и над струей теплой воды. Тряпка постепенно намокала, пряча все катышки и прочие недостатки, которые хранила в себе уже несколько месяцев. Намокнув полностью, вода выключилась. Вова натянул её кое-как на деревянную швабру, начиная мыть полы с коридора. Влажная тряпка оставляла после себя следы, вымывая всю грязь. За Суворовым тянулась мокрая дорожка, которая постепенно высыхала, оставляя глянцевый блеск паркета. После коридора пошла кухня, затем гостиная и родительская спальня. Свою комнату Вова сегодня утром мыл, а к брату идти не стал, так как знал: зайдет и его сразу же посадят помогать делать уроки, но у него итак дела поважнее есть. Например, посуду помыть, а потом ещё шкафы разобрать, чтобы все вещи аккуратно лежали друг на друге, не раздражая глаза. Гора посуды тихо лежала в раковине, передавая Вове пламенный привет, помахав ему невидимой рукой. Он тяжело вздохнул, приступая тереть каждую тарелку с такой силой, что на них потихоньку начинали проявляться мелкие царапины. Хотелось отмыть каждый кусок, а потом в конце кинуть эту тарелку в стену, чтобы осколки летели. Они всё равно не отмоются нормально. Как ему надо. Но, высушив каждый элемент посуды даже полегчало немного, а потом… пришло время шкафа. Вещи из него полетели на пол, образуя своеобразную кучку, на которую можно было лечь и полежать, а ещё лучше уснуть. Лишь бы прекратить эту уборку, от которой теперь хочется весь дом перемыть. Каждый свитер, футболка или же штаны аккуратно складывались в квадратик, а потом приземлялись на полки, выстраивая своеобразную крепость. Всё лежало так, как надо было Вове, а поэтому, покончив с уборкой, парень решил сходить прогуляться, да сигарет купить, а то нервы сейчас натянуты подобно струне от гитары. Надевая отцовскую олимпийку, Суворов вышел за порог квартиры, спускаясь по лестнице, чтобы выйти на улицу. Погода сегодня была настроена положительно, подарив жителям Казани немного витамина D, грея их макушки ярким солнцем. Он улыбнулся, вышагивая по каменному тротуару вдоль подъездов панельного дома. Шёл, глядя себе под ноги, чтобы не упасть, а потом, услышав знакомый голос, поднял голову. Возле первого подъезда стояла она.

***

Воспоминание. Тысяча девятьсот восемьдесят первый год.

— Алсу! — мальчишка двенадцати лет дернул впереди сидящую девчонку за косичку, пытаясь выманить у неё чуть-чуть внимания. Ему важно было кое-что ей сказать. Мальцева громко цокнула, оборачиваясь к надоедливому однокласснику. Ей хотелось влепить ему пощёчину, лишь бы он в себя пришёл, а то ведь не знает, как это больно, когда за волосы дергают. — Что? — спрашивает строгим голосом, переставая слушать Ларису Эдуардовну, которая продолжает вести урок географии. — Можно было бы и не так грубо, — Вова вытягивает свои тонкие губы вперёд, делая вид, будто обиделся на одноклассницу. — Ладно, прощаю, — а потом тянет свою правую руку, чтобы девчонка тыльную часть ему поцеловала. Она смотрит на него, улыбаясь в тридцать два зуба, а потом, тихо хихикнув, рисует на руке весёлый смайлик, поворачиваясь обратно к своей тетрадке. — Ась, — зовёт её ласково, призывая обратно повернуться, но Алсу продолжает что-то упорно писать в своей тетради, — я, короче, переезжаю через несколько дней. Меня в следующем учебном году тут не будет уже. Девчонка резко поворачивается к нему, переставая улыбаться. Она будто… расстроена? Да, именно так. Будто её эта новость опечалила до такой степени, что, придя домой, она в подушку плакать будет. Алсу молча продолжает смотреть на него, снова не слушая, что диктует учительница географии. — В соседний район. Папа квартиру купил там, потому что Диляра, ну, жена его попросила переехать. — Господи, ну ты и дурак, Суворов! — хихикнув в очередной раз, произносит Мальцева, дорисовывая смайлик на руке. — Я-то думала в другой город.

***

Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год.

Но, после окончания шестого класса — их пути полностью разошлись. Алсу перестала отвечать на телефонные звонки, а в их квартире уже полгода не горел свет. Соседи говорили, что семья Мальцевых переехала куда-то, поэтому дом пустует без них. Вова тогда места себе не находил, отцу жаловался, чтобы тот по связям своим пробил, но без толку. Грустил ночами, не понимая, куда его подруга уехать могла, а потом она позвонила, сказав, что больше они не увидятся. Тогда Суворов курить и начал. Будто его детская часть умерла насовсем. Просто исчезла подобно Алсу. Они тогда с Разилем скуривали по полпачки в день, убивая свои легкие с такой неистовой силой, что через год Вова начал смолой кашлять. А сейчас… она стоит перед ним, разговаривая с пожилой женщиной, что сидит на скамейке возле подъезда. Вова встал как вкопанный, сканируя её целиком и полностью. Алсу изменилась. Очень. Её детская припухлость ушла, выпуская наружу подтянутое лицо; волосы так и остались светлыми, напоминая сладкую вату, а фигура была похожа на песочные часы. Такие стоят у отца на столе в кабинете, медленно перекатывая песчинки одну за другой. Мальцева продолжала разговаривать с бабушкой, улыбаясь ей также, как и самому Вове в последнюю их встречу. Тридцать два ровных зуба отдавали белым светом, от которого можно было ослепнуть. Она говорила так спокойно, размеренно, словно из телевизора, где показывают фильмы в то время, когда родители и Марат уже во всю видят сны. Алсу попрощалась с собеседницей, обернувшись к Вове, медленно пряча улыбку под маской удивления. Они стояли так минуты три, не меньше, разглядывая друг друга, пока пожилая женщина не окликнула девчонку, спрашивая всё ли с ней в порядке. А та лишь спокойно отвечает, что да, всё хорошо, делая неосторожные шаги в сторону парня. Она напоминала ребёнка, который только учиться ходить. — Вов, это ты? — аккуратно спрашивает, смотря ему в глаза. — Д-да, это я, — отвечает заикаясь, потому что три года после телефонного разговора мечтал услышать её голос. Мечтал прикоснуться, дернуть за косичку или просто обнять. Просто обнять, по-дружески. Потому что скучал до такой степени, что хотелось на стены лезть, а сейчас… она стоит рядом, а он не может. Только из-за того, что не ожидал встретиться по пути в ларёк с сигаретами. Чёрт.

***

Следующий день. Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год.

Больше всего на свете Вова ненавидел неожиданные повороты в его жизни. Ненавидел то такой степени, что всю ночь напролёт сжимал зубы, так и не поспав. Челюсть болела неистово, но надо было досидеть оставшийся урок, а потом выйти и покурить. А там уже и в музыкальную школу идти, потому что сегодня по расписанию гитара. Отец отдал сына на дополнительные занятия только ради того, чтобы отпрыск не маялся ерундой. Надоело ему в общем, что Вова каждый день дома сидит, а потом на ночь глядя гулять уходит, потому что: «Пап, улицы пустые, это же не счастье?». Устроил в музыкалку не спросив, а потом перед фактом поставил, но младший Суворов и не против был. Нравилась ему музыка. Точнее не музыка, а процесс воссоединения с искусством. Было в этом что-то свойское, что должен ощущать каждый человек на земле. Какое-то своё дело, которое хочется каждый день выполнять, только потому что оно счастье приносит. И вот, каждые два дня так и происходило: после школы сразу туда, где ему нравилось. — Домашнее задание на доске, увидимся завтра, — сказала учительница литературы, а потом, как только услышала звонок: пулей вылетела из кабинета. Девятый класс начал также резво собираться, обсуждая планы после школы. Кто-то идёт домой, а кто-то за гаражи пить дешёвый спирт, украденный у кого-то из родителей. Весело, в общем. Только Вовка один не идёт, желая быстрее курнуть и побежать на занятие, потому что хочется расслабиться под бренчание гитары, а не спирт хлестать. Пока Суворов подкуривал сигарету спичками, ему снова вспомнился вчерашний день. Вова, не выдержав нагнетающей атмосферы на тротуаре — просто попрощался и ушёл в ларёк, не желая общаться с ней прямо сейчас. Он не готов. Ни морально, ни физически. Просто бы не вывез разговор, заикаясь как затрёпанный мальчишка. Он и так встретился с ней после нервной уборки, так что проще всего было уйти. Наверное. Зато потом всю ночь не спал, да так, что челюсть с каждой затяжкой болит ещё сильнее, желая отвалиться прямо тут. Зубы и без этого больные, ведь уже желтизной отдают, так сейчас и вовсе без них останется, напоминая сам себе дедушку по маминой линии, который вставную челюсть хранил в стакане с водой. Дернулся от воспоминаний, делая ещё одну затяжку, а потом выкинул окурок в траву, притоптывая ногой. Погода сегодня повторяла вчерашний день: очередная доза витамина D. Солнце светило так ярко, что пришлось один глаз закрыть, лишь бы соблюдать баланс и дойти до музыкальной школы не как слепой. Опять зачем-то вспомнил вчерашнюю встречу. Какой же стыд на самом деле. Ушёл, даже не попрощавшись, а она так и осталась стоять на месте, переваривая увиденное. Конченный мудак. Разве можно так с девушкой поступать? Хотя… разве можно было так поступать со своим другом три года назад? Как можно было исчезнуть, а потом позвонить как ни в чём не бывало, говоря о том, что им больше общаться не стоит? Этот поступок с его стороны был как 1:1. Общий счёт, не иначе. Помотав головой, Вова попытался откинуть любую свою мысль из черепной коробки, а потом побежал, чтобы на другое переключиться. Лучше будет потным. Наращивая темп, он хаотично двигал руками, перепрыгивая через каждое препятствие, будь это камень или маленькая песчинка. Главное двигаться. Не думая. Мимо мелькали зелёные деревья, яркая и сочная трава, лавочки, забитые школьниками и бабушками, которые в очередной раз обсуждали какие-то простые вещи. Вон вообще ворона жирная летит, что-то в клюве держа. Короче, жизнь вне мыслей Вовы шла, а он сам — нет. Потому что решил остановиться, ибо в боку закололо. Дышать то правильно надо было. Вечно забывает. Мысли, напоминающие мерзких червяков, снова полезли в голову, припоминая вчерашний день, поэтому Суворов снова побежал, ведь до музыкальной школы осталась буквально минута. Голубая крыша здания означала лишь одно: скоро всё уйдет на задний план, уступая музыке. Преподаватель гитары хороший мужик, который всегда может и помочь, и подсказать с чем-нибудь. Если ну уж очень надо. А Вове надо, но спрашивать он не будет. Сам разберется как-нибудь, либо больше не будет ворошить воспоминания об Алсу, забывая всё как страшный сон. Вова поднимается по ступенькам, открывая тяжелую дверь главного входа здания. Как только он заходит внутрь, то слышит знакомую мелодию, которую будто когда-то по радио слышал. Скорее всего какой-то ученик играет её на скрипке, топая в такт песни. Суворов улыбается, а потом полноценно отдышавшись, идёт в свой класс. Там всё как всегда: один преподаватель, несколько гитар на стене и двое учеников, ведь пришли ещё не все. Эдуард Львович сидит посередине класса, часто поглядывая на часы, находящиеся на его правой руке. Стрелки постепенно гуляют по циферблату, показывая точное время с учётом секунд. Вова лишь на это пожимает плечами, протягивая руку для рукопожатия каждому однокласснику, а потом и сам садится, дожидаясь начала урока.

***

Суворов выбегает из музыкальной школы, чувствуя, как собственные руки начинают постепенно отказывать. Разные по размеру и глубине царапины виднеются на пальцах, безостановочно кровоточа. Его опять не устроила собственная игра на гитаре, поэтому он, не щадя себя, давил на струны с такой силой, что теперь хочется себе руки отрубить. Ему хотелось играть чисто, без косяков. Преподаватель по классу гитары разрешил Вове взять с собой домой одну гитару, потому что попросту устал слушать нытье о том, что он безграмотный музыкант. Парень жаловался ему минут десять, а потом забрал инструмент с собой, держа его в чехле на спине. Он был настолько тяжелым, что сейчас ещё и плечи болеть начнут. Прямо как в тот день, когда они с Алсу домой возвращались. Тогда Вова узнал, что такое предательство со стороны близкого человека. Мама даже не извинилась, юркнув в чужую машину, а потом и вовсе отказалась смотреть на сына, который стоял за стеклом. Женщина просто бросила мальчишку, зарождая в нем тот самый контроль. Точнее не простой контроль, а что-то маниакальное. Парень, прокрутив все отвратительные события своей жизнь, просто встал на каменной дорожке, а потом оглянулся вокруг себя. Огромное количество агрессии и злости начинали выходить из него подобно рвоте при отравлении. Было настолько херово, что хотелось орать во всю глотку, умерев где-нибудь здесь. Например, под тем деревом. Оно находилось в двух метрах от Суворова, поэтому, сняв с себя чехол с гитарой, он медленно расстегнул замок и достал инструмент наружу. Гитара отдавала глянцем, напоминая полы, помытые вчера. Все струны были натянуты по максимуму. Парень провел по ним своими окровавленными пальцами и, услышав кривую мелодию, подошёл к дереву. Вова посмотрел на него, на гитару, а потом ударил невиновное дерево, разломав инструмент на несколько частей. Он безбожно продолжал бить, ломать и крушить то, что ему нравилось. А затем… Суворов начал истошно кричать. Просто кричать, срывая голос. Ему было всё равно на мимо проходящих людей, которые косо смотрели на парня, дальше двигаясь по своим делам. Добив, Вова упал на землю, начиная рыдать навзрыд. Просто плакал, свернувшись калачиком на мягкой траве. Он просто устал сам от себя, устал от нагнетающих мыслей и, устал от прошлого. Дурацкие воспоминания убивали не хуже сигарет, лежавших в кармане штанов. — Вов?.. — его позвал женский голос. Алсу стояла над парнем, не понимая, что с ним вообще происходит. — Вов, пойдем сядем, и ты расскажешь, что случилось. А Владимир Суворов встал с земли, сев на скамейку поблизости, но так и не переставал плакать, ненавидя себя ещё сильнее.

***

Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год.

Вчера Суворову Владимиру Кирилловичу исполнилось семнадцать лет. Отец закатил очередной пир, разрешив отпрыску даже коньяка с ним выпить, а Диляра приготовила еду на стол, из-за чего была похвалена десятком людей. Марат подарил модель танка, который надо самому собирать, разве что, вряд ли Адидас сможет до конца за этим занятием просидеть. Жаль только, что рядом с ним в этот момент не было Алсу. Она, наверное, сейчас сидит где-то одна, выполняя домашнее задание по учёбе и даже не вспоминает про молодого человека. И Вове правда наплевать на то, что Алсу пережила рядом с ним. Точнее, не просто плевать, а даже чуть-чуть жалость проскальзывает, только он этого в полной мере и не осознает. В тот роковой день, когда они встретились под деревом, изменил буквально всё. Ребята сидели часа полтора на скамейке, рассказывая друг-другу о том, что же у них происходило. Вова говорил в большей степени про семью, родителей и мачеху, которую вольно невольно, но любил. А Алсу… рассказала, что всё это время, пока они не виделись, девушка провела в заточении в каком-то монастыре. Отец Мальцевой сошёл с ума по религии, которая была запрещена в те года, поэтому тайно увёз жену и дочь в неизвестное всем село. Девчонка двенадцати лет прошла свой своеобразный круг ада, где ей пришлось поверить в Бога, лишь бы не попасть под удары больного ремня. Суворов тогда настолько проникся рассказом, что в итоге извинился за все обвинения, которые мог выдумать в своей голове. Ему впервые стало страшно за судьбу другого человека. Настолько страшно, что в конце он её даже обнял, пообещав, что они снова встретятся на днях. Но, вместо одного дня для встречи — прошло два года. Первым был этап дружбы. Ребята вместе гуляли, ходили в походы и на дискотеки. Вместе орали в пустоту, избавляясь от внутренних переживаний. Вместе купались в речке, в озерах, а потом долго спорили о том, кто первый проплыл определенные дистанции. В общем, хорошо проводили время, пока не пришёл он: второй этап. Этап «первых звоночков». Теперь вместо походов и дискотек, в жизни Мальцевой появились первые ухаживания от друга: цветы, конфеты и шоколадки, самодельные открытки и стихи про их дружбу. Да, именно дружбу, так как ребята толком и не понимали, что такое симпатия. Точнее, Вова понимал, но молчал, дожидаясь определенного момента. В то время отец Вовы нашёл какую-то специальную подготовку к армии, мол, надо лишь месяц пожить в каком-то корпусе, получая определенные награды. Прямо как у пионеров, только серьезнее и с большой ответственностью. В «казарме» всегда находился один телефон, по которому будущие солдаты могли звонить своим родителям, но… Вова не выбирал папу и мачеху. Он выбирал Алсу, названивая ей каждый вечер. Спрашивал во сколько она ложится спать, куда ходит и что делает и, услышав ответ, бросал трубку, так как его «лучшая» подруга отказывалась отвечать на подобные вопросы. Вова догадывался: она променяла его на кого-то другого, поэтому сразу же после подготовки, мчался в её район. Суворов увидел какого-то парня рядом с Мальцевой, что сидела возле своего подъезда на скамейке. Он тогда подбежал к ним, набросившись на незнакомца, чем вызвал отрицательную реакцию девушки. Ох, сколько же Вова тогда извинялся, а потом решил пригласить её на дискотеку как раньше. Даже на медленный танец позвал, а потом проводил до дома, поцеловав в губы на прощание. Опять правда всю ночь не спал, сжимая челюсть. На следующий день они встретились, будто ничего и не было, а Алсу… сама не понимая нажала на красную кнопку с надписью: Осторожно, третий этап — «первые отношения». Ей нравилось проводить с ним время, а ещё, нравилось любить этого мальчишку. Было в нем что-то такое, что напоминало Мальцевой отца, но она всячески игнорировала подобные флажки, продолжая находиться в розовых очках. Пришло время тотального контроля. Теперь никаких дискотек, походов или плаванья в речке (особенно, если на ней был купальник). Все прогулки с подружками отменялись уже заранее, ведь Вова боялся только одного: её у него уведут. Выходить гулять Алсу могла только с ним, но не абы куда, а только в нелюдные места, а то вдруг кто-то глаз на неё положит. Поэтому, из открытого подростка, Мальцева стала заложником одного человека. И терпела. Терпела с таким энтузиазмом, оправдывая, что он таким образом защищает её или же вообще ревнует. А когда ревнуют, это же приятно вроде, да? Или нет. В общем, Алсу сама и не знала ответов на собственные вопросы, потихоньку всплывая на поверхность, где свежий воздух смог вернуть девушку в чувства. Они расстались со скандалом со стороны Вовы, ведь он не понимал: а что не так-то? Всё же вроде хорошо. Ага, только если у него самого. Мальцева ему объяснила, что хочет спокойной жизни, а потом ушла подобно ему самому при их первой встрече в восемьдесят четвертом. Примерно так всё и закончилось, но только не у Суворова.

***

Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год.

Свой восемнадцатый день рождения Вова Адидас отпраздновал в кругу «своих» пацанов, то есть «Универсамовских». Эту группировку он создал сразу же после расставания с Алсу, решив, что ему надо куда-то свой контроль в другое русло девать. Жаль только, что нихера не получилось. Теперь всю работу, а точнее конченные замашки Суворова выполняют его друзья: Валера Турбо, Зима и Кащей, выслеживая каждый шаг бывшей девушки. Караулят возле университета, рядом с домом, да даже в магазин за ней ходят, а она их и не замечает даже. Хотя, может и замечает. А сам Адидас следит за скорлупой, то есть за самыми младшими, где находится и его брат. Тренирует мальчишек, ходит с ними на разборки, а потом наказывает тех, кто нарушил запрет на курение. В общем, знает Вова, куда свою маниакальную потребность девать, поэтому старается её держать при себе. Все домашние дела и уборка в спортзале, где обитают все «Универсамовские» тоже под полным контролем Суворова. Никто и никогда не смеет делать то, что положено только ему. — Адидас, встречай! — кричит ему Турбо, держа в руке пакет, где что-то отчетливо звенит. Вова выходит из своей каморки, наблюдая за тем, как друг выкладывает несколько бутылок пива на старую железную бочку, перевернутую днищем наверх. От бутылок веет холодом, ведь на улице уже почти конец декабря. Пиво шипит при открытии, ругаясь на хулигана, посмевшего его распаковать. — Вести есть какие-нибудь? — спрашивает Суворов, оттягивая момент, когда и сам пива выпить сможет. — Есть брат, только не самые позитивные, — отвечает ему Кащей, подходя к лучшему другу. Перекидывает руку на плечо, отводя Адидаса к стулу, на котором он не сможет в обморок упасть. — Алсу, короче, парня себе нашла походу. Мы вмешиваться не стали, потому что заебались… Вова вскакивает с места, игнорируя дальнейшие слова Разиля. Ему всё равно: от чего они конкретно устали. Приказ есть приказ, он не должен быть проигнорирован, потому что… потому что? Потому что это Вова Адидас, главный «пацан» среди других, его нельзя ослушаться или отказать. Просто нельзя и всё. Суворов хватает с импровизированной вешалки свою куртку, выбегая из спортзала. Ему важно сейчас заняться другим делом, нежели пиво пить и морды скорлупе бить. Вове надо начистить лицо одному мудаку, который захотел себе его девочку забрать. Нет, он её просто так не отдаст. Не отдаст.

***

Адидас заметил их ещё издалека. Особенно её светлую голову, которая до сих пор напоминала сладкую вату. Алсу выглядела уж слишком счастливой, держась за руку с каким-то парнем. Он выглядел слишком деловито. Какая-то кожаная куртка, шапка-ушанка и… серые штаны, которые напоминали ему цвет пиджака мужчины, забравшего у него маму. Эти штаны выглядели также плотно, как и сидели на незнакомце тогда. Их снова хотелось потрогать. Ощутить, насколько они качественно выполнены, ведь такие в простом магазине сейчас не купить. Суворов перешёл с ходьбы на бег, пытаясь догнать парочку, от которой его агрессия нарастала с неистовой силой. — Стоять! — крикнул он, дожидаясь, пока Алсу и парень повернутся к нему. Мальцева инстинктивно остановилась, обернувшись к говорившему. На её лице читался неподдельный страх, от которого кровь в венах стынет. Неизвестный молодой человек тоже повернулся, не понимая того, что сейчас происходит. Он правда пытался проанализировать ситуацию, но не смог, потому что в него прилетел грубый удар. Адидас бил его по лицу, громко матерясь, потому что никто не смел гулять с Алсу кроме него. Парень упал на холодный снег, свернувшись калачиком, лишь бы ему почки не отбили. Вова пинал, ударял и делал так снова и снова, пока рядом с ним истошно кричала беззащитная девушка, попавшая когда-то в лапы к безумцу. Суворова оттащили через минуту, держа за руки и за ноги, чтобы тот не продолжал драку, в которой дрался он один. Кто-то из прохожих вызвал милицию и скорую помощь. Спасательные службы на всю громкость включили свои мигалки, уже заранее приводя Вову в чувства своими звуками. Он посмотрел на Алсу и понял, что сделал что-то не то, услышав в свой адрес лишь две фразы: — Вова, ты маньяк! Маньяк контроля! Она кричала что-то ещё, но он перестал слушать, зацикливаясь на словах про маньяка контроля. Эта обычная, но очень суровая фраза дала понять Адидасу лишь одно: он болен и ему надо лечиться. А ещё лучше уйти на войну добровольцем, лишь бы больше не причинять ей вред. Алсу тут явно ни в чём не виновата. Мальцева всего лишь жертва маньяка, который убил её морально.