Часть 5

Волюмина, как её прозвали, была холодным и мрачным местом. Тесные клетки, где заточали своих врагов, были наполнены тёмными тенями и криками угнетённых душ. Питание, которое предоставляли, было лишь жалкой, ненужной пищей, а вода, ползущая со стен, была грязной и заражённой. Сквозь железные прутья и деревянные двери пленные видели лишь мерзкий мрак и тени своих мучителей, которые неумолимо приближались, чтобы навести страх и боль. А убийственные условия приводят к тому, что тела и души пленных медленно, но верно разлагаются. Стражи, немилосердные и безжалостные, разгуливали по узким проходам. Звук цепей и свист ударов над пленными вызывали мурашки по коже Алёны. Она закрыла уши, чтобы не слышать те ужасы, что творились в соседних камерах, и какой «тактильный допрос» проводили нацисты над Антоном. Позабыв давний завет о своей чести, она начала стыдиться желаний быть с немцем. В реальности понимая, что это невозможно. Сердце и вера в лучшее на куски разорваны опять. В этот момент она приходит к осознанию, что хочет отомстить Клаусу за всё, за свою страну, за свою семью, за свою боль, угнетения, и конечно, за Антона. Но вот как, девушка не могла понять. Она сидит в темнице на голом и холодном полу, и больше, чем за животное, её не считает никто. Майа разочаровалась в ней полностью, и об этом Алёна знала хорошо, а вот от Клауса нельзя было добиться ничего, кроме ненависти и войны. Так какой смысл жить в таких грязных и угробленных условиях? Последняя дорога – смерть, и возможно, это освобождение от мук, страха и боли. Закрыв глаза, Алёна поняла, что сглупила и свернула не туда. Она ошиблась и померкла, как маленький светлячок. Заигравшись в свою «военную любовь», девушка совсем позабыла о реальности и опасности своих действий. Её путь покрыт тяжёлой и тернистой лентой, вшитой в себя шипы от гниющих роз. Всё равно, они все умрут рано или поздно, тело в могилу положат, а с собой туда ничего не возьмёшь, ведь на том свете ничего от земной жизни не надо. Закрыв глаза, по её грязному, юному и совсем усталому лицу пробежалась слезинка, оставляя влажный след, капая на шею и принося лёгкую прохладу по этому месту. Как солнышко последней молодости сойдёт, наступит закат зрелости и мудрости. Может, в этих словах кроются ответы на её испытания? А может, никакой зрелости у неё и не будет, исходя из последних событий. Она просто не доживёт до этого момента. Быть маленькой птичкой? Или частью былых воспоминаний? А где-то далеко кости родителей, скорее всего, даже не приданные земле. Но в сердце они, как луна на небе среди звёзд – безжалостных проблем. Так размышлять ей приходилось недолго. Скрипт камеры и шаги на другой стороне заставили взволнованную девушку отсесть на другое место. Она боялась. Да, искренне боялась за свою жизнь. Она не хотела чувствовать боль. Путь это будет трусостью, но это так. Да и кто хочет? Крики Антона заглушили его стоны от боли, он подавал лишь гортанный, низкий звук, что сводил её с ума. – Steh auf, komm schon! (Вставай, давай!) – она узнала в солдатах Алоиза и Ральфа. Алёна послушно поднялась с пола, боязливо всматриваясь в этих двоих. И если Ральфу она ещё могла доверять, то вот другому… – Komm! (Иди!) – крикнул на неё Алоиз, и она без сомнений шагнула к выходу двери под непереведённый на неё автомат. – Ich wünschte, ich hätte sie in den Bordellen gefunden... das Mädchen ist nutzlos, und ich habe es nicht einmal benutzt! (Жаль, что я её нашёл не в борделе… девка пропадает, а я ею даже не попользовался!) Алёна сглотнула. Её сердце разбивалось от слов. Не мало под страшною ношей ей приходилось пережить, но то, что её ведут на смерть, было слишком очевидным фактом. – Und was? (А что?) – не унимался немец. – Was kümmert es sie, was sie sein soll? Verderbt oder nicht? (Ей какое дело, какой быть? Порченной или нет?) – он ударил её сзади рукой, заставляя служанку вздрогнуть и выпучить свои глаза. Алоиз рассмеялся её реакции, он подошёл к девушке ближе, окутывая Климову животным взглядом. – Hör auf! (Прекрати!) – вмешался Ральф. – Du hast gehört, was gesagt wurde, oder? Wir müssen die Gefangenen festnehmen! Anstatt sie zu verarschen! (Ты же слышал, что было велено? Мы должны приставить пленных! А не лапать их!) – Oh, komm schon! Ist sie schon was? Denkst du darüber nach, es ein paar Mal hineinzustecken? Wenigstens sollte es von dieser Hure etwas Gutes geben! Wenn sie keine Eimer tragen kann, dann lernt sie, Männern zu gefallen! (Ой, да брось ты! Ей что уже? Подумаешь пару раз сунуть в неё? Хоть какой-то толк от этой шлюхи должен же быть! Раз она не умеет вёдра носить, то пусть учится ублажать мужиков!) – отмахнулся Алоиз, и схватив девушку перед ним за подол платья, потянул на себя. – Ich habe nein gesagt! ( Я сказал нет!) – перебил его Ральф, хватая Алёну за руку и таща на себя. – Ich will kein Problem wegen dir haben! Fick die Prostituierten im Bordell, nicht die Mägde im Haus des Offiziers! Weißt du, was dir danach passieren wird? (Я не хочу иметь проблемы из-за тебя! Иди трахай проституток в борделе, а не служанок в доме офицера! Ты знаешь, что с тобой потом за это будет?) – A… (Аа…) – Алоиз рассмеялся, облизывая губы. – Ich habe verstanden.. Hast du das Auge auf sie gelegt? Denkst du, du spielst einen edlen Ritter? (Я понял.. Ты сам на неё глаз положил? Думаешь, поиграть в благородного рыцаря?) – злобно отмахнулся немец. – Geh schon, komm schon! (Иди уже, давай!) Ральф замедлился. Он хотел ударить своего напарника, но оказываться вместо Алёны в камере ему как-то не хотелось. Поэтому он молча подтолкнул девушку вперёд, не сводя своего серьёзного взгляда с Алоиза. Климова шагнула дальше. Её страх можно было не просто увидеть, а почувствовать, как сжималось её сердце, как ком стоял в горле, а в голове распылался туман от покорённого тела и разума паники. Проходя мимо ужасающего места, где пытали Антона, её задержали и оттуда вывели избитого парня, еле державшегося на ногах. Она ахнула, начиная тихо плакать. То, что он умрёт, было и так понятно, даже если бы его пожалели, то он бы не выжил из-за нанесённых ему ран, а кто в этом доме будет оказывать помощь человеку вроде Антона? Немцы не сильно и переживают, если кто-то умрёт, ведь прекрасно знают, что рабов можно ещё нагнать. Рубашка на его теле была порванная и замызганная, на шее некие порезы, а лицо избитое. Босые ноги измученного, толком ровно на твёрдой, холодной поверхности не стояли. Один глаз был полностью закрытым, а конечности на левой руке истерзанные, словно акцентные удары делались именно на них. Парень смотрел на девушку, явно не о чём не жалея, что заступился за неё. Их взгляды встретились лишь на мгновение, пересекая между ними прощальную линию. Алёна это понимала, но не принимала. И вот Антона толкнули, чтобы он торопился. Алоиз ехидно улыбнулся, показывая свои зубы. Как и догадывалась девушка, привели их на улицу для прилюдной казни. Служившие и жившие в этом доме покинули его стены, чтобы поглазеть на сердцеразрывное зрелище. Алёна захныкала, не желая подходить к поставленному, огромному, деревянному столбу, у которого её должны были высечь. Она со страхом посмотрела на Ральфа позади неё, отрицательно качая головой, ноги упирались в землю, не желая двигаться с места. – Schau! (Смотри!) – приказал Ральф, удерживая девушку на месте, пока она пыталась сопротивляться. – Schau! (Смотри!) – он силой повернул её голову, чтобы она наблюдала, как Антона привязывают за руки к столбу и берут плеть. – Nein! (Нет!) – воскликнула она. – Nein! Bitte nicht! (Нет! Пожалуйста, не надо!) – Климова оттолкнулась ногами от земли, но руки, что сжимали её талию, только усилили хватку на ней, придавая боль и дискомфорт в боках. Крутя головой по сторонам, служанка заметила стоящего на балконе Клауса. Он с гордо поднятой головой наблюдал за центром противостояния двух миров – рабов и хозяев этой земли, и по совместительству победителей этой войны. Она медленно и осторожно отвернулась, с широко раскрытыми глазами, смотря на картину перед собой. Среди мира пылала ярая, безжалостная война душ. Рубашку на спине Антона порвали. По его спине пробежался первый удар, принося новую, окровавленную рану. Алая, горячая кровь начала стекать по запотевшей и грязной спине, принося немалый дискомфорт; рана защипала. Парень, кусая собственную губу, замычал, не желая сдаваться или давать повод нацистам думать, что они смогли победить его душу, раз терзали плоть. Тут же появился второй удар, и третий, и четвёртый. На этом этапе Антон не удержался и закричал, поднимая голову вверх, провожая мутным взглядом свободных птиц на небе. Его спина со временем превращалась в истерзанную для пыток вещь. Кожа слегка развозилась, но больнее было, когда именно по сырой и свежей ране проходилась плеть, пачкаясь в кровь. – Seht euch die Kreaturen an! Wenn einer von euch Schweine es wagt, die arische Rasse zu wiederholen, werden sie an der Stelle dieses Bastards sein! (Смотрите твари! Если кто-то из вас свиней посмеет перечить арийской расе, будут на месте этого ублюдка!) – закричал один из немцев, что пытал Антона, и крепко сжимал плеть в руке. Алёна вдохнула и шагнула назад, но её продолжали удерживать на месте, не позволяя проявить её желание в реальности. Антон, сдерживая все свои силы, стиснул привязанные руки сильнее, до побеления костяшек. Ещё один удар, и ещё. Он закричал от ужаса и тягучей боли. Зубы скрипели, а вены от нажима и напряга выпирали, по этим местам, непрестанно скатывался пот, смешиваясь с кровью. Близкие люди по нации или духу с сожалением смотрели, как он корчится на месте и постепенно то падал, то поднимался, пока его тело изматывалось под жестокими действиями и ударами. Ольга закрыла глаза и опустила голову, не могла она это переносить, а Майа, положив руку на сердце, качала головой. Алёна знала, что представляла вину перед ними, но и поделать ничего не могла. Было глупо надеяться, что Клаус послушает её, да и кто она такая? Служанка? Следующий удар был настолько сильным, что стоять на ногах не было смысла; он пал на колени, и тогда хлыст попал ему по голове и шеи. Толпа ужаснулась. Антон выплюнул слюну вниз, та была смешана с кровью и скатилась она по его телу вниз к деревянным доскам, на которых он сидел. Это всё стало слишком жёсткой игрой, словно квест на жизнь в пустыне без воды. Грудь болезненно поднималась; на ней отпечатывались синяки после предыдущих пыток в камере. А сердце от истощения и напряжения искажалось осколками пустой и тупой боли. Возможно, в будущем красный флаг зардеет над Берлином, а пока невинная кровь заставляла его утопать. Несправедливая пытка окончилась, и немец отошёл от Антона. Алёна тихо плакала, как будто по-детски. Слёзы катились по её лицу, а звуки, она издавать не смела. Климова приготовилась к своей участи. Уверенность, что сейчас её спина будет разрезана, а руки, привязанные, царапаться об деревянный столб и загонять под кожу занозы достигала своего пика. Но её не стали бить. А лишь Ральф дал пощёчину, и та упала на землю, пока её волосы закрывали свет от внешнего мира перед глазами. Девушка не ожидала такого резкого поворота. Повреждённая часть лица загорелась, но это было ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить Антону. – Ihr dreckigen Schweine seid bei der Arbeit verschwunden! (Расходитесь, грязные свиньи, по работам!) – закричал немец, обращаясь к слугам. – Oder möchten Sie die Unterdrückung des großen und edlen deutschen Volkes auf Ihrer abscheulichen Haut spüren? (Или хотите ощутить на своей мерзкой коже гнёт великого и благородного немецкого народа?)

***

Алёна не понимала, почему ей ничего не сделали. Она была виноватой! Она так нагло и бескомпромиссно ворвалась в комнату Клауса, чтобы просить пощады для Антона. Конечно, ничего из её затеи не получилось, но всё же она перешла черту! Но теперь её немцы вели как раз таки к Клаусу. Она так хотела посмотреть, что будет дальше с Антоном, но её тут же развернул Ральф, ведя в дом, и, как она поняла по траектории, к тому самому зловещему месту, порой скрытому от солдат, не говоря уже о простых людях. Она остановилась, пялившись в двери, но те распахнулись перед нею, и её втолкали вовнутрь, позади закрывая любые возможности сбежать. Служанка с опущенной головой верно смотрела вниз. И казалось, что пришёл конец, да, Клаус победил в этой игре. Было обидно признавать, но всё же против очевидного факта не пойти. – Hast du die Vorstellung gesehen? (Видела представление?) – спросил он, подходя к ней и заставляя каждую крупицу девичьего тела дрожать от страха, паники и заглушенного очертания воли. – J..ja… (Д..да…) – Weißt du, warum ich ihn nicht getötet habe? (Хорошо… Знаешь почему я его не убил?) В горле ком, в душе надлом, а её губы дрожали, и хотелось кричать, плакать, истереть, и просто биться кулаками в подушку. – Nein… (Нет…) – Sieh mich an! (Посмотри на меня!) – приказал он грубым тоном. Алёна, не смея противоречить, подняла свой голубой взгляд на него, слыша в своей голове лишь собственный крик. – Ich habe einen Vorschlag für dich. Nicht einmal ein Vorschlag, sondern ein Dekret! Du wirst für mich arbeiten und über alles berichten, was unter deinen elenden Leuten vor sich geht! (У меня к тебе есть предложение. Даже не предложение, а указ! Ты будешь работать на меня и докладывать о всём, что происходит среди твоих жалких людей!) Алёна не это ожидала. Честно говоря, она перебывала в немалом шоке. Быть предательницей? Она и так отчасти ей являлась, но чтобы теперь вот так открыто… – Ich frage nicht, ob du es willst oder nicht. Ich stelle dich nur vor die Tatsache. Du wirst mir nicht nur als Arbeit dienen, sondern auch als Berichte! (Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я лишь ставлю тебя перед фактом. Ты будешь служить мне не только работой, но и докладами!) – Verzeihung? Aber... ich? (Простите? Но…я?) – падая в отчаяние и заточение своих желаний, спросила девушка, понимая, что фраза «Бойся своих желаний» относится к ней. – Ja! (Да!) – крикнул он, заставляя её подпрыгнуть на месте. – Taub oder was? Ich habe deinen Abschaum nicht getötet, nur weil er wissen kann, wo sich ein unterirdisches Lager befindet, das so ist wie er selbst! Und du (Глухая, что ли? Я не убил твоего подонка только потому, что он может знать, где находится подпольный склад, таких же, как он сам! И ты) – он указал на неё рукой. – Du wirst herausfinden, welcher meiner Diener ein abscheulicher Verräter ist! (Будешь узнавать, кто из моих слуг является мерзким предателем!) Она окаменело стояла и просто хлопая ресницами смотрела на него. Неужели Антон мог быть тем самым предателем? Неужели этот глупец ввязался в эту сомнительную игру, где силы не равны? – Anton? (Антон?) – надломленным голосом спросила она. – Er.. er konnte nicht…(Он.. он не мог…) – Er ist in erster Linie nach dem Geist der Soldaten! (Он в первую очередь по духу солдат!) – перебил её Клаус. – Weißt du, wie viele Geschichten ich lernen musste, als selbst Kinder sich im Epizentrum des Krieges befanden und Befehle auf Augenhöhe mit erwachsenen Malzen befolgten? (Ты знаешь, сколько мне приходилось узнавать историй, когда даже дети оказывались в эпицентре войны и выполняли приказы наравне со взрослыми солдатами?) Алёна молчала. Она понимала, что проигрывает даже здесь. Просто ей не хотелось видеть в друге того, кто мог пойти на такой рисковый шаг, и конечно же, не хочет быть его предателем, но Антон был морально очень сильным. Хотя вера в это была под замком несогласий, но в глубине души она осознанно понимала, что это в характере Антона. – Hast du noch weitere Fragen? (Ещё вопросы есть?) – спросил Клаус. «Нацистская нечисть» – подумала она про стоящего человека напротив. – Ich habe eine Frage gestellt! (Я задал вопрос!) – Nein… (Нет…) – тут же ответила она. – Nein. Nein. (Нет. Нету.) – Hast du verstanden, was zu tun ist? Du musst über alles berichten, was deine Landsleute sagen. Vor allem, wenn dir jemand anvertraut, musst du mir alle Geheimnisse und Intimitäten erzählen! Verstanden? Du kannst nichts vor mir verbergen, ich werde es trotzdem erfahren! (Ты поняла, что нужно делать? Ты должна докладывать про всё, что говорят твои соотечественники. В особенности, если кто-то доверится тебе, ты обязана рассказать все тайны и секреты мне! Поняла? Ничего не смей утаивать от меня, я всё равно узнаю!) – Aber... w..warum genau ich? (Но… п..почему именно я?) – Weil ich gesehen habe, wie du dich um deinen Freund kümmerst! (Потому что я видел, как ты заботишься о своем дружке!) – он приблизился к ней, опуская своё лицо так, чтобы у них оставалось минимум пространства. Алёна загипнотизированно смотрела в его глаза, словно потеряла тот самый путь. – Wenn ich eine Lüge von dir spüre (Если я почувствую от тебя ложь) – тише и спокойнее начал говорить он, меняя тембр своего голоса. – Wenn auch nur einen Zentimeter... seien Sie sich sicher, dass es keinen lebenden Platz für Sie gibt, und dann wird es keinen Platz für Ihren Anton geben. (Хоть на сантиметр… будь уверена, от тебя живого места не останется, а потом и от твоего Антона.) Дыхание замерло, а свет перед глазами начал мерцать новыми огнями и красками, но, что не менее важно, эти огни были кровавые. Его холодный взгляд мог заставить охладить душу или же, наоборот, зажечь её пламенем. Всё зависело от действий немца. – Ich habe es verstanden. (Я…я поняла) – произнесла она жалкие слова, и от мысли, что придётся быть предательницей, затошнило. Разве измена это не худшее, на что только способны люди? – Das ist gut. (Вот и хорошо) – он отстранился от неё, делая два больших шага назад. – Weißt du, du zitterst so, als würde ich dich foltern. Vielleicht moralisch – aber nicht physisch. Solange du mir als Puppe von Vorteil bist, werde ich dich für mich behalten. Wenn du einen falschen Schritt machst, dann kannst du anfangen, Angst zu haben und zu beten. Oder… (Знаешь… ты трясёшься так, словно я тебя пытаю. Возможно морально – да, но не физически. Пока ты мне выгодна как кукла, я буду тебя держать при себе. Если от тебя изойдёт один неверный шаг, то тогда уже можешь начинать бояться и молиться. Или…) – он высокомерно усмехнулся. – Glauben Sie, Kommunisten nicht an Gott? (Вы, коммунисты, не верите в Бога?) Алёна сглотнула, и поджавши губы, ничего не ответила. Ей было проще думать, что где-то есть какая-то высшая сила, которая, возможно, спасёт её, но, как показывает практика, надеяться надо исключительно на себя, а уже потом на кого-то. – Ich glaube nicht. (Я не верую) – призналась она. Он рассмеялся таким жутким смехом, но всё же это было лучше, чем видеть его злой и вечно жестокий взгляд. – Ich wusste, dass ihr alle so seid. Aber das geht dich an. Du musst nichts Dummes tun und meine Befehle befolgen! Du hast nur einen Versuch und keine Chance mehr. (Я знал, что вы все такие. Но это твоё дело. Ты главное глупостей не делай и выполняй мои приказы! У тебя есть только одна попытка и один шанс, не больше.) Алёна кивнула. А может, стоило бы всё сначала повторить? А может, проще было умереть? А может, надо полностью отдать свою верность немцам? И как поступать? Конечно, она хотела, чтобы Клаус почувствовал то же, что и она, но почему-то, когда его глаза к ней так близки и когда он с ней разговаривает, она не может думать о расчётливой мести, в то время как он запросто может выстрелить в неё и убить. Но что ещё оставляло его как не последнего монстра в её глазах, так это то, что Клаус не убил Антона, и да, не смотря на то, что это было лишь выгодным ходом, он всё же подарил ему возможность на новый шанс, но надолго ли? Дорогой к себе в комнату, Климова думала об одном. Она – предательница. И да, чего теперь ныть и плакать? Она же этого добивалась, только вот стала не любовницей, а шестёркой. От осознания, что нет другого выхода, Алёне хотелось смыть со своего тела эту, как она считала грязь, расцарапать свою чувствительную плоть до крови, оставляя порезы и царапины на гладкой коже, и поверхностно натереть это мылом. Но разве это поможет? Идя по коридору, Алёна так неудачно столкнулась с Алоизом. Тот, оценивающе её, явно не как порядочную девушку, усмехнулся, прижимаясь плечом к стене. Она хотела пройти мимо, но он её притормозил. – Wo sind wir denn hin? Läufst du nicht zu deinem eigenen? (Куда это мы такие? Не к своему бежишь?) – он улыбнулся, от этого выражения лица, ей хотело блевать. – Lass mich bitte vorbeikommen. (Дай мне пройти, пожалуйста) – она действительно очень торопилась к Майи и Антону. Он наверняка уже у них. – Und behalte deine Rede im Auge! Klug, was für eine! (А ты за речью своей следи! Умная какая!) – повысил голос немец. – Es wird noch eine Hure geben, die mir sagt, was ich tun soll! (Будет ещё какая-то шлюха мне указывать, что делать!) Алёна, понимая, что перегнула палку, и дабы избежать возможно новых проблем, промолчала. Конечно, оскорбление вроде «шлюха» её обидело, но на примере Антона уже видно, чем заканчиваются геройские похождения. – Was? (Что?) – немец широко улыбнулся. – Gibt es nichts zu sagen? (Сказать нечего?) – она молча, как статуя, стояла, не смея опускать голову. Её глаза обратились наконец на него, внимания и осознания, насколько этот человек жалок и мерзок, не могло быть не замечено. – Bist du stolz? (Гордая?) – Алоиз подошёл к ней ближе, заставляя её отшатнуться назад. – Wie groß ist dein Stolz, wenn dir die Ehre weggenommen wird? (Насколько хватит твоей гордости, если у тебя отнять девичью честь?) – Das können Sie nicht! (Вы не можете!) – встревоженно воскликнула она. – Es ist Ihnen verboten, Beziehungen zu Slawen zu haben. (Вам запрещено иметь со славянками отношения.) – Nun, ich bin kein hochrangiger Offizier wie unser Klaus, das ist der erste. Der zweite, der gesagt hat, dass ich eine Beziehung von dir brauche? (Ну я не высокопоставленный офицер, как наш Клаус, это первое. Второе, кто сказал, что мне нужны от тебя отношения?) – он схватил её за талию, закрывая рот и прижимая к стене. – Lass dich nicht streiten! Komm besser in dieses Zimmer! (Не брыкайся! Заходи лучше в эту комнату!) – солдат пихнул её ко входу двери, недалеко расположенной. Алёна запаниковала в этот раз ещё сильнее. Он же не просто мерзкий, он ещё животное, что следит только за своими желаниями и думает членом, но не головой. Она посчитала, что может не позволять своему телу быть использованным в этом доме. Ведь является, пусть не самым компонентным человеком для сородичей и близких ей людей, но она человек, которого назначил Клаус для шпионажа. – Komm schon! (Давай!) – добавил он. Девушка укусила его за пальцы, как можно сильнее, оставляя на них отпечаток от зубов. Алоиз зашипел отводя свою руку от её и немедленно дал служанке пощёчину. Алёна сползла по стенке вниз, где тут же была подхвачена им за талию. – Denkst du, du bist die Klügste? (Думаешь самая умная?) – Hilfe! (Помогите!) – закричала она отчаянно, зовя на помощь, чувствуя свободу на своём рте. – Hilfe! (Помогите!) – Halt die Klappe! (Да заткнись ты!) – наконец ему удалось затолкать девушку в комнату, пихая её на пол. Алоиз быстро сел на пол, хватаясь за её ноги и разводя их в стороны, при этом притягивая девушку к себе. – Es wird dir gefallen! (Тебе понравится!) – довольно усмехнулся. – Noch ist kein Mädchen unzufrieden. (Ещё не одна девица не осталась недовольной.) Алёна, всё сметая на своём пути под рукой, пыталась отыскать хоть какой-то твёрдый предмет, дабы воспользоваться им. Наконец поняв, что ничего ей не поможет, девушка беспрерывно начала брыкаться ногами, не давая Алоизу время дабы расстегнуть штаны. Он начал раздражаться, что эта девчонка не давала ему насладиться минутным удовольствием, и сильно пальцами сжал её лодыжки. – Oh, beruhige dich! Du wirst dir nicht wehren, nichts wird krank sein! (А-ну успокойся! Не будешь сопротивляться, ничего больного не будет!) – промолвил солдат сквозь зубы. Темнота в комнате только сильнее давила на виски, выматывая душу. Каждый день это не особенность её жизни, это методы выживания. – Mama! (Мамочка!) – заплакала она, бившись кулаками об твёрдый пол. – Hil… (Пом…) – рука немца легла на её рот, сильно зажимая до покраснения в области носа. Её слюна слегка испачкала ему ладонь, но солдата это не волновало. Прижавши её голову к полу, Алоиз придвинулся ближе, чтобы поднять платье повыше. Алёна придумала только одно: свободными руками придавить тому глаза. Так и получилось. Её два больших пальца легли ему на глаза, не сильно, чтобы не покалечить солдата, она надавила, принося насильнику боль, и вот она – спасательная секунда вырвалась с хватки жгучего ужаса. У Климовой было не так много времени, а жизнь всего-то разделилась какими-то ловкими секундами. Когда Алоиз зажмурился, закрывая свои глаза, она смогла оттолкнуть парня в сторону, вставая и пулей вылетая за дверь, чуть ли не падая на выходе. – Wohin? (Куда?) – закричал он, моргая и поднимаясь с пола. – Komm zurück! (Вернись!) Алёна, как заяц, убегавший от лисицы, не замечала на своём пути абсолютно ничего. Она была так перепугана, что казалось, может умереть от паники. Дыхание сбилось, а ком внутри заставлял душу горько страдать. Она и сама не понимала, какое чудо, что удалось сбежать! Чудо, что она не легла под него, но насколько хватит её удачи, Алёна не знала. Если сегодня фортуна была на её стороне, то что случится завтра или послезавтра, трудно было представить. Теперь по этим местам спокойно не походишь. Летя по дороге закрытых коридоров этого ненавистного дома, она успел вытереть слёзы обиды. Если оскорбительные слова девушка могла ещё стерпеть, но вот такого унижения нет. Силы были на исходе, а в лучшее уже не верилось. Да и вообще счастливый финал - это что-то на сложном языке за пределами фантастики. Не желая быть прогнутой под свинцовым небосводом тёмных туч её жизни, Алёна остановилась у входа на кухню. Её трясущиеся руки коснулись русых волос, чтобы опустить и не дать никому видеть слегка заплаканных и пустых глаз. Войдя, она волновалась, и снова из-за мыслей о Майе. Как она отреагирует на её появление? Отругает, или наоборот, обрадуется, что девушка цела и невредима? Алёнка спустилась по ступенькам. На её взор тут же упало то, что Антон в измученном состоянии лежал на платках и каком-то замызганном одеяле, прямо на полу. Ольга сидела рядом с ним и поила каким-то отваром, а Майа всё носилась от места к месту. Алёна чувствовала себя лишней и ненужной здесь, но и идти больше не к кому. Тихо подходя к Антону, она понимала, что полячка слышала её шажки, просто игнорировала. – Как он? – осторожно спросила Климова, заламывая сама себе пальцы от волнения и заглядывая на раненого парня. Оля даже не посмотрела на пришедшую, продолжая заботливо относиться к лежащему. Только Майа, казалось, смилостивилась, и повернувшись, упёрла правую руку себе в бок. – Как видишь, – ответила женщина довольно таки спокойным голосом. Это позволило Алёне выдохнуть и отпустить волну беспокойства, ведь измучила себе уже все нервы, думая, что Майа её ненавидит. – Не уверена, что он выживет, честно, но что Бог уже даст. – Бог? – усмехнулась Алёна. – Бог за четыре года ничего не дал, так почему сейчас кому-то что-то должен? Антона нужно лечить! А не на чудо с небес надеяться. – Вот и лечи! – грубо окликнула её Ольга. – У тебя есть деньги? Лекарства? Доктора? Умная стоишь! Как перед немцами юбкой крутить, так ты первая! – Хватит! – замкнула её Майа. – Олька. Успокойся! Ну сколько можно уже? Сейчас действительно Антону нужно помочь, а не выяснять, кто прав, а кто виноват. – А чего же ты её покрываешь? Ах, да! Забыла! Алёнка, навечно любимица, – обидчиво ответила она, и стирая слезинку со щеки, повернулась к Антону. Климова молча наблюдала, с каким трепетом и нежностью украинка пыталась помочь тому, кого искренне любила, и понимала одно – Ольга имела право на неё злиться. Да, это так. Она отдавала всю себя Антону, даже не боясь за свою жизнь, а Алёна ей всегда только мешала, и вот теперь человек, в котором Оля души не чаяла, лежал при смерти, и всё из-за Алёны. Кажется, что любой человек затаил бы обиду.