Willingness and acceptance

Он готов был с чудовищным упоянием проводить шершавым языком и прокушенными губами в кровавых подтеках по ее хрупким пальцам, отвратительную мягкость которых не смогли искоренить даже ручка клинка с многочисленными нагрузками, нежно слизывая остатки сигаретного дыма и олицетворения их общей зависимости до несуществующей капли, пока все дела нынешнего дня неумолимо отставлялись на второй план вместе с уничтожением улик их небрежного увличения. Он был готов к этому всегда, ожидая каждый момент с душераздирающим упованием, но она перестала курить. Он готов был массажировать каждый сантиметр ее прекрасного тела, медленно, смакуя, растирать оставшиеся после неудачных попыток сделать все "по тихому" разводы красной жидкости, порой засыхающей слишком быстро, оставляя лишь слой грубой-некрасивой-отвратительной-скучной бурой корочки и неутолимую ярость с обоих сторон, вызванную по-детски истеричной волной их общей кровожадности. Он был готов принимать эти чувства, готов был также сдерживать себя от порывов схватить клинок и располосовать всю ее спину, дабы заполнить участки бледной (его/ее) кожи контрастом общего безумия, но она перестала перечить дотошному правилу ""по тихому". Он готов был все свои силы, планы, время бросать в стальную топку ее всепоглощающих капризов, истерик, желаний, потому как одного гребанного взгляда этих зеленых глаз с толикой давно потерянного, но умело сотканного из безумия здравомыслия, отличить которые бывало иногда совсем уж невозможно в ней, и его черствое, давно сожравшее само себя в безуспешных попытках докопаться до правдивости чувств его окружения, сердце пропускало единственный удар своей вечной бессмысленной и дотошно точной борьбы за существование. Он был готов прибежать и кинуться ей в ноги по одному лишь трепету густых ресниц, но она перестала нуждаться в его услугах. Он, черт возьми, был готов отдать этой дьяволице свою жизнь на вечное терзание, муки, страдания, пытки, лишь бы принадлежать ей, лишь бы она каждое утро просыпалась с его именем на восхитительных устах, пусть и потому, что во сне ей придет очередной способ его бесконечных мучений, лишь бы она помнила о его существовании, лишь бы уделяла точку внимания, лишь бы перестала игнорировать. Он уже оторвал от остатков своей души всего себя, не забыв соскрести с краев и углов, полностью, без малейшего намека на остаток, и он был готов вручить все это месиво его гнилой личности и осадков двадцати лет страданий прямо в ее хрупкие ладони, каждое место сгиба, каждую черточку, каждый шрамик, мазоль, каждую морщинку которых он изучил досконально наизусть, но она перестала обращать внимание на его существование, предпочитая компанию более отвратную, на его же сугубо личный, но чересчур объективный взгляд. Ее темно-рыжие волосы легкими волнами разливались по периметру ее плеч и ярко выраженных ее болезненной/семейной худобой лопаток, которые были ранее достоянием лишь его глаз, а сейчас были открыты перед кучей черно-белых петухов, с глупой гордостью зовущих себя сумеречными охотниками. Ее лицо перекорежило в жутких муках ее индивидуальности, пусть для всех остальных эта маска агонии и была мило-доброжелательной улыбкой, с которой примерные дочери встречают гостей своего уважаемого до немого ужаса отца на тип совершенно культурного мероприятия, которое, всего-то пару веков назад, без зазрения совести люди назвали бы балом. Ее черное короткое платье, обрамляющее ее восхитительное тело по контурам и выставляющее напоказ все ее женские "плюсы", открывало ему изгибы ее ключиц, ложбинки между грудью, которую она сделала пушапом, что также не укрылось от его внимательного взгляда, лопатки, легкий вырез на спине. По фасону приспущенные широкие лямки, украшенные черными переливающимися на свету пайетками, не прикрывали острые плечи. Изящные, стройные ноги путем шагов, столь легких и непринужденных, будто она была рождена для передвижений на каблуках, переносили их хозяйку от одного гостя к другому, предоставляя ей возможность мило побеседовать с каждым, создавая доверительную и спокойную атмосферу. Охотники верят ей, все и каждый, что ни капельки не удивляет его, даже смешит. Именно так она разговаривает с жертвами перед тем, как жестоко всадить клинок им между ребер, прямо в легкие, чтобы потонциальные мишени захлебнулись собственной кровью, пока она будет стоять над ними с жалостливой улыбочкой "прости, дорогой, мне жаль, ты же заплатишь за коктейли, правда ведь?" Но это всегда лишь игра и ничего больше. План, задание, миссия. Веселье никогда не входило в приказ, но ее никто не мог заставить перестать получать чистый кайф от предсмертных судорог, шипения и наконец навсегда потухших глаз. Ничего так не поднимало ей настроение, как лужа свежей крови под очередной жертвой отцовского безумия. Идеальная наживка, идеальная убийца, идеальный агент. Чисто, без хвостов. За это ее и ценил отец. Ну и за эту ее поразительную способность кобры. Она будто гипнотизирует всех вокруг себя, заставляя их себе доверять и не дергаться. Она приблизилась к недавно прибывшим молодым охотникам, среди которых имелись ее давние знакомые, с которыми отец так отчаянно хотел ее свести, лишь бы его великое детище не потеряло радость служения папочке. Он не замечал ничего вокруг, кроме этой чудесной постановки. Радость встречи, объятия, поцелуи. Счастливые мордашки и куча дружеских слов. До него даже не сразу дошло то, что многие присутствующие, включая заинтересовавшую его компанию, обратили на него свои взгляды. —Джонатан, все в порядке?— исключительный толчок к действиям, намек на срочный выход из ситуации, немного театральной заботы в голосе, ни единой настоящей эмоции, уж это он научился определять за всю свою жизнь. Отец. —Прошу прощения.— Джонатан отошел от осколков бокала под ногами, небрежно отряхивая правую ладонь, изрезанную стеклом. Бросив последний взгляд на нее, он было поспешил уйти, как до его слуха донесся тихий, что не было помехой, диалог его единственных родственников. —Кларисса, может ты лучше провидешь своим друзьям экскурсию по нашему новому дому?— в его тоне всегда читался приказ, не зависимо от характера и качества предложений. —Но, отец, а как же остальные гости?— ее голос - живительный глоток. Мягкий, расчетливо нежный, и в тоже время имеющий что-то незримо жестокое. Будто последнее озеро на всей высохшей до основания земле - луч надежды для жаждущих глотка людей, вдруг оказалось соленым. И все всегда попадались в эту ловушку, увлекаемые чудесным голосом и добродушной улыбкой, тонули в бескрайних просторах ее необъятной жестокости. И, к сожалению, Джонатан не отличался от этих глупцов. —С гостями я разберусь сам, дочь моя, ты все сделала правильно и теперь имеешь право на отдых. Погуляй с ними, покажи им дом, в разумных пределах, расслабься.— Валентин стрельнул в нее свой фирменный взгляд "делай, что хочешь в пределах тысячи мной установленных правил", после чего вежливо улыбнулся и, поцеловав дочь в лоб (отчего Джонатан передернуло не хуже, чем от вида сестры целующейся с кем-то на миссии), поспешил откланиться. Каким-то чудом его новый бокал с очень легким, но очень дорогим шампанским, взятый с подноса слуги для прикрытия его слежки за отцом и сестрой, все еще не был отправлен к своему предшественнику путем яростного и незаметного для хозяина сдавливания ладони в кулак. Кларисса повернулась лицом к компании молодых друзей, в число которых входили светленький Эрондейл, клеющий ее настолько откровенно, что хотелось сплюнуть, парочка брат гей_не_признающий_это/сестра шлюха_не_берущая_денег Лайтвуды, вечно улыбающийся мальчик в очках, косящий под обычных людей, и несколько незначимых в их тусовке фигур, по типу Карстарисов. Отец для разговора с дочерью отвел их в центр зала, где сейчас осталась лишь Клэри, тихо и по-сестренски прошептавшая: —Подслушивать нехорошо, братик.— таким тоном разговаривают с маленькими детьми. Но он был старше и поддаваться не собирался, хотя сам факт того, что она первая заговорила с ним практически без причины, чуть не свел его с ума. Она не смотрела на него, но знала, что он слышит. А он смотрел на нее, ожидая последующих действий. —Доложи отцу, если хочешь.— небрежно проговорил он, отчего рядом стоящий мужчина сдвинул брови. —Я не буду. —Отчего же? Ты в последнее время делаешь это с поразительной охотой.— упрек. Обиды совсем не чувствуется в этом предложение, лишь презрительность и намек на злость, хотя она вообще-то подразумевается. —Иди к черту, Джонатан.— развернула туловище и, еле-заметно виляя бедрами, прошла к друзьям. Знает прекрасно, на какие точки стоит давить и делает это с чудовищным удовольствием. —Если ты имеешь ввиду себя, то с удовольствием.— выплюнул он яд, запил шампанским и, театрально развернувшись, поплелся в свою комнату на второй этаж. Джонатан Кристофер Моргенштерн, двадцатилетний наследник многоуважаемого рода сумеречных охотников, гордость семьи, великий воин, острый на язык, нелюдимый и скрытный, практически совершенно независимый, если бы не факт существования единственного в мире человека, способного управлять им, ито не полностью. Кларисса Адель Моргенштерн, достигшая официального совершеннолетия совсем недавно, любимый ребенок единственного родителя, бесприкословная и прекрасная, девушка, совмещающая в себе все возможные пороки пополам с моральными принципами, абсолютно и идеально серая, если бы все вокруг можно было бы поделить на черное и белое, способная заполучить все, что ее странному сердцу захочется. Однажды она захотела присвоить себе полностью собственного сиблинга, любимого, но столь распутного брата, прожигавшего собственную жизнь с отвратительной ей беспечностью. С тех пор у него есть хозяйка, завладевшая им, но любому капризному и ветренному ребенку всегда может наскучить его игрушка, какой любимой бы она не была. Джонатан лежал на огромной кровати в просторной комнате, заполненной кучей и кучей вещей, от оружия, до приставки с тысячей игр. Непроницаемо-черную штору легко покачивало порывами ветра открытой двери на балкон. Чертова удавка начинала его раздражать, так что через секунду галстук уже валялся волнистой черной линией на полу рядом с дверью в комнату. Бокал, наполненный виски со льдом, холодил подушечки пальцев, подбадривая Джонатана поскорее осушить его содержимое. В голову невольно закрались мысли/образы/воспоминания/сны о Клариссе. Об их шалостях, о ее смехе, коже, губах. —Блять.— прошипел он, недовольно косясь на штаны. Ну уж нет. Он подскочил на ноги, вплетая пальцы ладони в рыжие пряди волос, всего на тон темнее ее локонов. Она полностью завладела его сознанием, будто сорняк, поселилась в единственной трещине черной и твердой словно камень земле его сердца, медленно, но крепко пустила корни, окутала собой все внутри и снаружи, а через некоторое время заскучала и летучим семечком на белых крыльях решила броситься в полет, в поисках новых земель и развлечений, бросив мертвые корни прямо в его сердце. И был только один способ избавиться, выкорчевать остатки ее игры с присваиванием собственного сиблинга, любимого, но столь распутного брата. —Джонатан на задании? Кларисса стояла посреди кабинета отца, в воздухе которого всегда витало напряжение, призраки прошлого, всепоглощающая, но чертовски хорошо скрытая боль и жутковатая серьезность. С момента вечера встречи с семьями охотников прошло уже три дня, а братец так и не появился на пороге ее комнаты, как делал это обычно. Робко не предложил ей алкоголя, наконец смирившись с ее отказом от никотина (что на самом деле было лишь поводом отвязаться от него, ведь бросить курить она так и не смогла), не присел на край ее кровати, собирая остатки своей гордости, дабы не броситься ей в ноги так просто и умолять о прикосновениях к ее телу, о поцелуях и всем последующем. А она уже успела привыкнуть к легкому движению пальцев, намекающему на жест "я занята, убирайся", и его последующему уходу. Он никогда не сдерживался от того, чтобы попробовать снова прийти. Всегда был отвергнут, последние пару месяцев, но практически каждый вечер вновь и вновь он приходил со скрытой надеждой во взгляде. Последний раз, когда она видела его в нелепом, но абсолютно ему подходящем смокинге, он стоял в углу зала, в пол оборота наблюдая за присутствующими, шевелящий губами, пока слова доходили до нее с жуткой неохотой, потому что руну она давненько не обновляла. Они впервые за долгое время нормально поговорили, если упреки, сарказм, издевательства и намеки на оскорбления можно было назвать нормальным диалогом. —Не совсем. Несколько дней назад он оповестил меня о том, что хочет навестить нашу союзницу и, видимо, он остался у нее на неопределенное количество времени.— Валентин, сидящий за деревянным столом, перебирал бумаги. Его тон скучающий, осанка прямая, каждый жест настолько небрежный, передающий отсутствие хоть какого-либо интереса к ее присутствию здесь и заодно к отсутствию здесь Джонатана. —Что за союзница?— странное чувство, старое, на некоторое время забытое, зародилось где-то в животе, оседая грузным осадком. —Королева Благого Двора, если тебе все необходимо знать.— недовольно проговорил он, наконец поднимая взгляд полный нескрываемого раздражения на дочь.— А теперь покинь мой кабинет, пожалуйста, у меня много дел, а твое нахождение здесь и нелепые вопросы продиктованные глупым любопытством отвлекают меня от них. Кларисса поспешила вежливо кивнуть и выйти. Джонатан добровольно ушел из дома, собрав некоторые вещи, чтобы остаться у этой похотливой старухи в молодом обличье? Истеричная морщинка пролегла меж ее аккуратных бровей. Признать то, что эта мысль пробудила в ней мощнейший ураган паники, было тяжело, но она всегда старалась смотреть своим чувствам в глаза. И сейчас все в ней истошно вапило о том, что Джонатан должен быть рядом, черт его дери, а не где-то там со своей бывшей (до Клариссы) любовницей в царстве вечной зелени, сплетен и змей, неумеющих лгать, убложая эту рыжую своим присутствием и не только. Раньше он никогда не брал с собой вещей, возвращаясь довольный, уставший и в накидках/повязках этого народца. Но это, первое, было давно, второе, быстро надоело Клариссе, третье, перестало быть выгодным отцу, и как-то так все сложилось, что на некоторое количество времени Джонатану пришлось походить сексуально неудовлетворенным. До того, как ей не взбрендило прийти к нему в комнату, соблазнить и влюбить его в себя, завладев его давно потухшим, таким же, как и у нее, сердцем. Кто же знал, что в ее собственном сердце на тот момент все еще оставалась последняя искра? Если бы она знала, что их искры разожгут потухшее пламя их сердец. Если бы знала, что ее скука на самом деле желание быть живой, а не существующей. Черт возьми, если бы она хоть догадывалась, что без него ее сердце вновь погаснет. Отгородившись от него, как от наскучившей игрушки, она лишь испугалась близости, потому что это слабость. Любовь - слабость. Отец учил их этому все детство, напоминая, втирая, втаптывая в головы. К сожалению Джонатан был слишком ветреным в этом вопросе, и, когда отец заводил эти разговоры, предпочитал абстрагироватся, чтобы не забивать память ничем, кроме боевых приемов. Она была идеальной актрисой, потому так легко манипулировала. Она была настоящей гордостью отца, стремилась к этому. Она не могла позволить себе такой банальной вещи, как любовь, предпочитая уверять себя в том, что это привязанность/ревность/собственничество/бзик/временный каприз, да все, что угодно. Начертив руну видения, она прошептала имя брата и окунулась с головой в океан зелени, ярких цветов, бледного света здешней луны, тихого стрекота насекомых. —Мы говорили об этом. Я здесь лишь временный гость и по совместительству шут самой Королевы, но я волен уйти. И я сделаю это.— Джонатан лежал среди идеально белых простыней в покоях зеленой жабы (как Кларисса любезно окрестила ту в своих мыслях, потому что называть ее Королевой язык совершенно не поворачивался). Он был обнажен, но совершенно не стеснялся этого факта. Королева стояла перед зеркалом, перебирая рыжие пряди, которые, Кларисса уверена, напоминали Джону о ней. —Я лишь хотела сказать, что твоей персоне здесь более чем рады в любое время. И ты не шут, Джонатан Кристофер, ты человек, имеющий все возможности, удачный склад ума и характера, огромные амбиции и сильнейших союзников. Ты можешь стать новым Богом, у тебя есть все необходимое. Ты должен был сделать это. И я искренне не понимаю, в какой момент твоя судьба пошла в совсем другом направлении.— женщина вещала непренужденно, будто рассказывала о том, как однажды немного опоздала на сеанс в кинотеатре и немного расстроилась по этому поводу, хотя фильм был хороший. —И все же ваши вечные увертки между ложью и явью оставляют отпечатки на сознание.— повторяя ее непринужденность, ответил Джонатан, расслабленно, даже скорее лениво, перевернувшись на бок и подложив руку под голову.— Потому что я ни черта не понимаю, что ты вообще несешь. Возвращаясь к нашему разговору, я решил, что мне уже пора. —Вернешься домой? —Точно нет.— Кларисса сдвинула брови, удерживая себя от вопроса: "С какого это перепугу, гаденыш?" Потому как его все равно никто не услышит.— Дома сестра, а я не хочу ее видеть ближайшие несколько веков.— небрежно продолжил он, глупо улыбнувшись. Он поднялся с кровати, натягивая на ноги штаны. —Тебе конец.— прошептала Клэри в пустоту, концентрируясь на своих физических ощущениях. Момент и она уже стоит в комнате Джонатана, чертя на стене руну призыва прямо поверх их бывшей метки, которую отец поставил им в детстве, чтобы они не терялись, всегда имея возможность связаться друг с другом. Она не знала, откликнется ли он на зов, придет ли, и оттого ее ожидание нервировало в тысячу раз больше, а время тянулось медленнее. —Соскучилась, сестрица?— прозвучал за спиной насмешливый голос. Джонатан улегся на свою кровать, небрежно стянув с тела футболку. Кларисса, не слишком задумавшись над собственными действиями, решившая следовать правилу игры в желания, резко подошла к нему и упала рядом, прижимаясь своим телом к его. Губы в губы. Джонатан не был против, даже учитывая то, что у него совсем недавно было подобие секса (после Клариссы ему тяжело получать должный оргазм с кем-то другим). Он прижал к себе сестру, упиваясь моментом, срывая тряпки и маски, получая желанную всей душой моральную и физическую разрядку, владея ее телом полностью и наконец. —Да, Джонатан, как бы стремно это не было, но я соскучилась.