Глава 3. Семья и потеря.

***

Несколькими часами ранее. В помещении, где проводилось заседание Дивана, остались лишь Султан Баязед Хан и великий визирь — Айяс-паша. На заседании Повелитель обсуждал со своими советниками «черновики» новых законов, настроения в империи и за её пределами. После окончания заседания Падишах попросил великого визиря задержаться. — Меня беспокоят настроения в народе, Айяс-паша, — немного склонив голову и потирая переносицу, произнёс Падишах. Чуть погодя, Баязед поднял взгляд на визиря. Айяс-паша мгновенно разглядел в тёмных, карих глазах Падишаха следы бессонной ночи, может быть даже не одной, — исходя из докладов обстановка в столице далека от спокойной. — Это не ваша вина, Повелитель, — начал рассуждать Айяс-паша, — вы совсем недавно стали Падишахом. Ваш отец, Султан Сулейман Хан, да упокоит Аллах его душу, правил сорок лет. Народ не может смириться со смертью Падишаха, — визирь замолчал, сомневаясь, но решился спросить и заговорил снова. — Простите, Повелитель, чего вы опасаетесь? Восстания? — Я опасаюсь не оправдать ожиданий своего народа и не быть достойным сыном своего отца, Айяс-паша, — твёрдым, спокойным голосом произнёс Баязед, — как только у меня появится свободное время я пойду на рынок, постараюсь разговорить местных болтливых торгашей, — на последних словах Баязед и Айяс-паша усмехнулись. Падишах посмотрел на своего ближайшего советника — того, кого знал с самого детства, кто был его наставником. Айяс-паша — выходец из Албании, мужчина лет сорока пяти с карими глазами, тёмными волосами и бородой, которую в соответствии со статусом, когда стал великим визирем, опустил ниже. Айяс-паша — муж двоюродной сестры Баязеда, Хуриджихан Султан, дочери давно трагически погибшей Хатидже Султан. Султан Сулейман ещё пять лет назад, назначив Айяса-пашу на должность великого визиря, сразу же велел женить его на девятнадцатилетней Хуриджихан Султан, которая считалась почти «старой девой». От этого брака родилась дочь. Сейчас Джансет Султан было три года. — Как Хуриджихан, Айяс-паша? Как Джансет? Как проходит беременность моей сестры? — произнося эти слова, Повелитель попытался выдавить из себя искреннюю улыбку, однако, по скольку слова «выдавить» и «искреннюю» несовместимы, улыбка получилась вымученной. — Хвала Аллаху, Повелитель. Он благосклонен к нашей семье, — улыбаясь правителю, Айяс-паша ответил «шаблонной фразой», однако, это не было ложью. В семье великого визиря царила идиллия, — Хуриджихан Султан здорова, бодра. Джансет всегда с ней. — Слава Аллаху, — кивнул Баязед, — как только дел станет меньше, приглашу вас на трапезу. — Мы будем рады, Повелитель. — Мне пора идти, — выдохнув, произнёс Падишах, — нужно разобрать много бумаг. — Понимаю, Повелитель, — произнёс Айяс-паша, склоняясь, потому что действительно понимал. Работы было настолько много, что он даже не был уверен, что ему придётся сегодня ехать к себе во дворец. «Впереди великие дела, Ин Шаа Аллах» — пронеслось в голове и Повелителя, и его ближайшего советника.

***

— Как вы, госпожа? Как ваше настроение? — Дамла-хатун обратилась к Ране Султан, пока последняя поправляла волосы перед зеркалом. — Всё нормально, Дамла. Где шехзаде? — ответила ей Рана, оглянувшись в сторону зашедшей женщины. — На занятиях, госпожа. — Сегодня будет праздник, для Повелителя будут танцевать недавно прибывшие девушки, — произнесла Рана внезапно и совершенно не к месту, однако, очевидно, что думала она только об этом, — новые девушки, новые наложницы, — нахмурившись, продолжила госпожа. — У меня есть одна идея, Дамла. Она появилась благодаря тому разговору с тобой, — Рана Султан улыбнулась, так чисто и искренне, что от её улыбки улыбнулась и Дамла. — Я рада, госпожа, — Дамла склонилась перед наложницей Падишаха, — но что вы задумали?

***

Ночь. Жёлтая, вся в кровоподтёках, луна медленно поднималась над небольшим скоплением седых туч. Воздух под лунным светом наполнен тысячами ароматов самых разных прекрасных цветов, растущих в саду дворца великого визиря Айяса-паши и Хуриджихан Султан. Распустив свои длинные, кудрявые тёмные локоны, Хуриджихан Султан раздевалась, готовясь отходить ко сну. Уже давно за полночь, но спать госпоже не хотелось совершенно. Хуриджихан повела плечами, избавляясь от халата, и оставаясь в белой вышитой кружевом сорочке. Подошла к окну, вдохнула свежий аромат ночи, и, почувствовав его вкус, прикоснулась к животу. «Интересно: кто ты? Мальчик или девочка?» — пронеслось в мыслях двоюродной сестры Падишаха. «Я бы, наверное, хотела, чтобы вторым ребёнком был мальчик. Айяс-паша тоже бы хотел сына». Айяс-паша. Её муж. Великий визирь. Человек, который старше её, можно сказать, на двадцать лет, с которым они в браке уже пять лет. «Люблю ли я его?» — спрашивала у себя Хуриджихан тысячи раз, но не находила однозначного ответа. Она не любила его, но ей нравилось смотреть на излом его тёмных бровей. Она не любила его, но ей нравилось смотреть на его самодовольную ухмылку, на сверкающие глаза в темноте главных покоев их дворца. Она не любила его, но ждала каждую ночь, гадая, вёрнётся ли, или его убили? Великий визирь — важнейший пост. Она не любила его, но её взгляд, её тело, говорили сами за себя, когда он оказывался рядом, когда дотрагивался до неё наедине. Когда он был вынужден отправиться в ближайшую провинцию, где он задержался на три долгих месяца, она не поняла, насколько сильно скучала по нему душой, но совершенно точно скучала по нему телом: по широким плечам, по сильным, настойчивым рукам и губам. Так, может быть, это всё-таки любовь? Хуриджихан Султан не знала — в книгах не написано, а спросить не у кого, да и таким не поделишься. Была бы мать, можно было бы спросить у неё, ведь она так любила отца… Хуриджихан услышала торопливые шаги по мраморным лестницам дворца — Айяс-паша вернулся, Слава Аллаху. Можно будет лечь спать со спокойной душой. Айяс-паша не особо уверенно держась на ногах, но всё-таки бодро, шагал к своим покоям. День у великого визиря выдался тяжёлым: совещание, вынужденный приём послов, чтение документов. Завершив, Айяс-паша счёл уместным выпить вина, что ранее делал слишком редко. Как известно, делая что-то, что раньше либо не делал, либо делал очень редко, немудрено «дать лиху». Айяс-паша, торопясь, пребывая словно не в себе, не осознавая ничего, шёл к своим покоям — к супруге. Он был уверен, что может позволить дать себе отдохнуть и выжать максимальное удовольствие от сегодняшнего вечера спустя столько времени. Распахнув двери, великий визирь Айяс-паша оказался в покоях, где таинственно мерцающие свечи укрывали пространство своим сумраком. Наслаждаясь атмосферой, он остановился в дверях на пару секунд, а затем подался к своей госпоже, стоящей около брачного ложа. — Паша, вы вернулись, — с начинающей прорисовываться улыбкой произнесла госпожа, обернувшись к супругу, однако, её улыбка моментально затерялась на фоне других эмоций, как только Хуриджихан заметила, в каком состоянии пребывает её муж. — Паша-а-а, — негромко, испуганно протянула Хуриджихан, пятясь назад. Она никогда не видела мужа в таком состоянии, но интуиция ей подсказывала, что он может совершиить страшное, непоправимое, и что это страшное произойдёт сейчас. Схватив Хуриджихан Султан за талию, Айяс притянул её к себе. Грубо, ничуть не бережно, впившись губами в губы жены, великий визирь принялся стягивать с неё сорочку, однако, госпожа всеми своими силами пыталась сопротивляться. — Паша, вы не в себе! — отбившись, прокричала Хуриджихан. Она была напугана — сбитое дыхание говорило само за себя, — успокойтесь, выспитесь и наберитесь сил, вам предстоит много работы. — У меня достаточно сил, — прохрипел Айяс-паша, — например для этого, — он не понимал, что он творил. Не осознавал. Опьянённый вином и желанием Айяс-паша оттолкнул Хуриджихан к кровати, после чего перевернул её, напуганную, на живот. — Айяс, я беременна! — кричала Хуриджихан, но тот словно её и не слышал. В голове госпожи пронеслось короткое: «это не он, он не ведает, что творит». Обычно сдержанный на эмоции, но заботливый Айяс-паша превратился в деспота, который сейчас убьёт их ребёнка, — я беременна! Отпусти меня! Мне больно! Сорвав с Хуриджихан сорочку, он откинул в сторону мешающие взору волосы, а затем, раздвинув коленом ноги жены, резко вошёл в неё. Хуриджихан закричала — нет — заорала во весь голос, так, что, должно быть, её слышали в Бурсе. Она кричала не какие-то слова — просто кричала во весь голос, выпуская из себя животный страх, который почти испарился, и ужасную, мучительную боль. Низ живота болел ужасно. «Мой ребёнок…я потеряла его» — тихо пролепетала Хуриджихан, когда крика уже не было, были только редкие слёзы, скатывающиеся по белоснежному лицу, пока руки мужа то оказывались на бёдрах, то сжимали и ласкали грудь. Великий визирь закончил своё «чёрное дело», после чего моментально уснул на кровати, где огромным красным пятном осталась запечатлена кровь его потерянного ребёнка и его жены. Она, обнажённая, в крови и слезах, тихо, беспомощно, плакала в подушку, лежа рядом с мужем. Тем временем во дворце её двоюродного брата — Султана Баязеда начинался праздник.