Часть 1

— Злые духи появились в окрестностях постоялого двора? Я не ослышалась, Путешественник? — Да, — Итэр вздыхает, разминая плечи, и ломота в них сменяется приятным тягучим чувством расслабления. Мысленно он молится, чтобы Архонты пощадили его и избавили его от необходимости рыскать в поисках досок для аэростатов, покорять вершины в погоне за заоблачными перчиками и претворять в жизнь другие мелкие капризы всех тех, кто счёл необходимым обратиться к гильдийцам. Стабильный заработок греет душу, но нервы истончены, особенно сейчас, когда на постоялом дворе "Ваншу" проблемы сломанных лестниц сменяются тревожными слухами о зарождении призраков на гостиничных площадках. Хуай Ань ловит его с самого утра, на завтрак Путешественник получает вымученные вежливые улыбки и новые поручения, а вместе с ними — бесплатный билет на утреннюю пробежку и роль инквизитора, изгоняющего тёмных духов. Теперь, частично отмучавшись, он сидит здесь: хмурится, потирает переносицу, покусывает кончики бамбуковых палочек, жалуясь на нелёгкую долю своей команде. Бай Чжу понимающе кивает головой, а Ху Тао посмеивается. — О, это занятно, — улыбается Ху Тао. — Конечно, неупокоившиеся души приключенцев стремятся завершить поручение Гильдии... — кажется, в девушке ещё зреет обида на категоричность взыскательной Лань, бессердечно отвергнувшей её предложение о сотрудничестве с похоронным бюро "Ваншэн". Смех Тао, заливистый и мягкий, наполняет помещение, а в её сощуренных по-кошачьему глазах поблёскивают лукавые искры. Трудно сказать, что у неё на уме: она посмеивается будто бы беззаботно, небрежно, но прояснившийся взгляд, ставший неожиданно серьёзным, резко контрастирует с расслабленным выражением лица. Дело пустяковое, но оставлять его нерешённым — себе дороже. Чужие заблуждения вымостят ложную тропку, превратят содержимое в головах зевак, и без того представляющее собой кашу, в сплошную путаницу, и Грань, далёкая от их понимания, недосягаемая для их мышления, окажется подвержена ненужному риску. Всякий раз, когда на постоялом дворе "Ваншу" ветром и болтливыми ртами разносятся сплетни о злых духах, замеченных в окрестностях, для Ху Тао приходит время стать серым кардиналом из закулисья, пастухом, заблудших овец из глуши возвращающим на пастбище. Она хорошо знает свою работу — она горит ею, — и отвести чужое внимание — плёвое дело, мелкий пустяк, то же самое, что прихлопнуть раздражающего комара или смахнуть приставший к одежде тополиный пух. Люди всегда искажают свои представления о реальности, люди пытаются найти объяснение вещам, им недоступным, ведь неизвестность — худшее из возможных зол, ведь непредсказуемость — угроза стабильности и счастью. Ху Тао не будет рушить их сладкие мирки, лишь подтолкнёт на нужную дорогу, подальше от Грани, избавится от любопытных взглядов и бездумных россказней, бессмысленно сотрясающих воздух. *** Тёплое древко копья выскальзывает из ослабевших рук. Воздух вокруг все ещё раскалённый, лёгкие отказываются впускать его внутрь — слишком горячо, слишком больно. Короткий вдох и выдох, короткий вдох — три-четыре секунды без дыхания — выдох... темнота, разлившаяся перед глазами, пульсация в висках и жжение в кончиках пальцев. Ху Тао прислоняется к дереву и хрипло смеётся, вслушиваясь в биение собственного сердца. Сейчас оно взбешено похлеще одержимых монстров, мечется в грудной клетке, рикошетит по трещащим рёбрам — об этом можно было бы сложить красивый стих, гармоничный и пронзительный, но почему-то в мыслях всё совсем бессвязно. Пейзажи перед глазами расплывается цветастыми пятнами — зрелище поинтереснее последних фонтейновских киношных новинок, — в ногах слабость, и они такие деревянные, такие непослушные, что хочется злиться на собственное тело. Плата за элементальную силу слишком высока. Жизнь вытекает из рваных ран вместе с кровью, край плаща безобразно изорван, мир вокруг рябит и сжимается в крохотную щёлочку, перед тем как взорваться разноцветными всполохами, и глаза режет, режет, режет... Ху Тао закрывает глаза — всего на секунду. Глубокий вдох без выдоха. Веки такие тяжёлые, и поднимать их совсем не хочется. Ещё немного, говорит она себе, ещё пять минуточек, и она встанет, полная сил и энтузиазма, как и всегда, встанет и будет сновать с горящими глазами и бесконечными амбициями, ведь в этом вся суть её жизни — потребность в деятельности, отторжение к скуке и безделью, нескончаемое движение. Пришло ли её время? Осталась ли в теле, избитом и кровоточащем, сила и жизнь, или она уже поднимается по ступенькам в вечность, теряет сознание в глубинах другой стороны, идёт к... — Ху Тао...! Ху Тао открывает глаза. Взгляд не в силах сосредоточиться ни на чём вокруг, всё смазано, словно перед глазами повисла мутная пелена, и всё-таки она узнаёт человека перед собой. Из светло-зеленоватых пятен чужих волос, мельтешащих перед ней, из мелодичного голоса, сейчас звучащего надорвано, с хрипотцой, кирпичиками складывается в голове чужой образ, и она улыбается, слабо, но искренне. Конечно, всякий раз, когда ниточка чужой жизни готовится оборваться, когда душа устремляется в путь к неизведанным пределам, её худший кошмар оказывается рядом, чтобы ураганом ворваться в естественный порядок вещей, стереть все границы — затронуть Грань, ею лелеемую, — переписать правила на собственный лад. Бай Чжу наклоняется над ней, и ничто не скрывается от его пронзительного взгляда. Намётанный глаз улавливает бледность лица, свидетельствующую о масштабах кровопотери, замутненность и рассеянность взгляда, мелкие судороги лицевых мышц и холодность рук, которые он сжимает в своих собственных. — О, брось, не надо смотреть на меня такими глазами, — выдавливает Ху Тао. Короткая вспышка смеха выходит лающей и неестественной — совсем не такой, как обычно, и от этого становится тревожно. — Я в полном порядке. И, не говоря больше ни слова, шагает вперёд. Мышцы будто наливаются силой, напрягаются, ноги отмирают, но это — обман, секундный импульс в разорванными ниточками обвисших нервах. Темнота заволакивает глаза, и Ху Тао проваливается куда-то глубоко-глубоко. *** Прошло некоторое время, прежде чем она очнулась. Процедурная хижины Бубу встретила её щадящим глаза полумраком и горько-сладким запахом трав, от которого щекотало в носу. Её раны были обработаны и перевязаны, и боль в них напоминала о себе лишь тогда, когда Ху Тао начала ворочаться, пытаясь выбрать позу поудобнее. Интересно, как долго она была без сознания? Каждую минуту в Тейвате умирает примерно сто восемьдесят человек, некоторые из этих людей — люди Ли Юэ, и, конечно, когда их настигают объятия смерти, Ху Тао должна быть готова и... — Ты очнулась, — кто-то произнёс, выдыхая, и, подняв голову, Ху Тао увидела Бай Чжу, сидящего за столом. — О, милый Бай Чжу, ты разочарован? — рассмеялась Ху Тао, и приступ смеха отдался жжением в её ранах: она согнулась, комкая белоснежные простыни. Бай Чжу мгновенно поднялся со своего места, чтобы поправить её повязки, и мягко улыбнулся, качая головой: — Только твоей неосторожностью. Тебе следовало предупредить нас, прежде чем сражаться в одиночку. — Сражаться... — пробормотала Ху Тао, словно пробуя это слово на вкус. Было обидно, что некоторые из намеченных ею целей достигались лишь этим способом, и всё-таки за годы службы в Ли Юэ копьё стало самым верным и надёжным из её помощников. — Да, возможно, ты прав... и всё-таки это в прошлом. От меня так просто не избавиться. Она широко улыбнулась, наблюдая за движениями его длинных тонких пальцев, закрепляющих бинты на её ослабевшем теле. Тепло разливалось в её груди всякий раз, когда Бай Чжу ненароком задевал обнажённую кожу — странное чувство, непонятное и незнакомое, но приятное. Это было тревожно, подумал Бай Чжу, наблюдая за языком её тела, что она — непредсказуемая, недосягаемая, яркая, как пламя, неуловимая, как ветер, — сейчас притихла, подчинилась его прикосновениям, стала неожиданно молчаливой и неподвижной. Её покорность, родившаяся из глубокой усталости и сильной кровопотери, полностью переменила её поведение, будто вся её личность искажалась, когда она сама оказывалась возле Грани, которую так берегла. Он знал её достаточно хорошо, чтобы понимать, что глубинные переживания её души были ловко сокрыты за уверенной озорной улыбкой и игривыми словами, он много раз видел, бок о бок сражаясь с нею в команде Путешественника, как непринуждённо и спокойно она вела себя в самой кровавой западне, однако сейчас шестерёнки её организма будто подвели её саму, выставляя напоказ её истинное нутро и выжигая из неё остатки силы и оптимизма. Боялась ли она смерти? Мысль, неожиданно скользнувшая в чертоги его сознания, завладела им, сосредоточила на себе все остальные его размышления. Могло ли её существо, не поддающееся никакому объяснению, переступающее через любые границы и неограниченное никакими рамками, подчиняться естественному инстинкту любого живого существа — страху смерти, боязни собственного исчезновения? Прежде чем он осознал, что мысль облекла себя в слова, Ху Тао уже слабо улыбалась, отвечая на его вопрос. — Нет, конечно же нет. В конце концов, смерть — это просто путешествие на ту сторону, пусть и немного неприятное. Как хозяйка ритуального бюро "Ваншэн", я привыкла к таким вещам! Стоит ли бояться того, что когда-нибудь настигнет каждого из нас? Люди придают этому слишком много лишнего драматизма. Но затем что-то промелькнуло в её глазах, и, собирая остатки сил, она подняла голову. — Но я боюсь расстаться с тобой. Мне будет скучно без тебя, доктор... подожди-ка, а к чему был этот вопрос? Всё настолько плохо? Мы меня теряем? Бай Чжу не знал, верил ли он ей — она говорила спокойно и весело, но было что-то в её взгляде, идущее вразрез с её словами. Возможно, она была с ним откровенна... по крайней мере, он увидел другую её сторону, открывающуюся тогда, когда она была больше не в силах скрывать свою слабость. — Разумеется, нет, — возразил он. — Не беспокойся, я позабочусь о тебе. Единственное, что тебе нужно сделать — довериться мне. Ху Тао снова улыбнулась: — Я вся твоя, Бай Чжу. *** — Взять отпуск? О, Бай Чжу, если бы я брала отпуск всякий раз, когда у меня появляется царапина, я бы отдыхала каждый день. Как ответственный владелец бюро, я не должна оставлять без внимания ни живых, ни мёртвых... это дело долга! — решительно возражала Ху Тао. Она неуклонно отпиралась от заботы Бай Чжу и рвалась на работу, несмотря на его запреты. Прошло всего пару дней после инцидента, её незажившие раны рисковали раскрыться от чрезмерной активности, но пламя решительности в девушке не утихало ни на секунду. Она наотрез отказывалась оставлять бюро без присмотра, полностью оправдывая элемент своего Глаза Бога. Бай Чжу смотрел на это с неодобрением, но не мог остановить её. Сдерживать её значило сдерживать ветер, тушить лунный свет... в общем, было много метафор, подходящих для этого случая — лекарь не был так силён в поэзии, как она, и подбирал их по наитию, а не по зову мастерства. — Впрочем, если мы заключим небольшую сделку, я могу остаться здесь на несколько дней, — лукаво протянула она. — Как насчёт того, чтобы ты раздавал рекламные брошюры моего бюро больным, обращающимся к тебе? Тогда мой бизнес точно не придёт в упадок в моё отсутствие! В пустых глазах Ци Ци, услышавшей это предложение, отразился оттенок отчаяния, а Чан Шэн беспокойно зашипела, заявляя, что это — верный путь к тому, чтобы отвадить от хижины Бубу всех нуждающихся в помощи. Ху Тао явно недоставало чувства такта, но и в этом был какой-то шарм: в отличие от изворотливого Бай Чжу, она была прямолинейна в том, что говорила. Да, это было плохой рекламной кампанией для хижины Бубу, но хорошим средством для поимки ветра, и Бай Чжу согласился, обрекая Ци Ци и Чан Шэн на страдания длиною в неделю. Весь следующий день Ху Тао просто спала, свернувшись клубком, и лишь сейчас была заметна тяжесть её состояния. Глядя на её бледное лицо и очертившиеся скулы, Бай Чжу не мог не винить себя за то, что позволил ей оставаться на ногах в таком состоянии. Она спала урывками, просыпаясь от судорожных рывков, почти ничего не ела и много пила. Её пульс слабо колебался, как лента на ветру, и он несколько раз порывался отдать ей частичку себя, вдохнуть жизнь в её измученное тело. Лишь наставления Чан Шэн, рассудившей, что Ху Тао, обладавшая на редкость сильным духом, скоро пойдет на поправку, удержала его от этого. Хотя сердце Бай Чжу было беспокойно, его обиталище проживало лучшие свои деньки, освобождённое от гнёта хозяйки ритуального бюро. Ци Ци никогда не чувствовала себя так расслабленно, как в те дни, когда Ху Тао лежала в беспамятстве. Через несколько дней девушка почувствовала себя намного бодрее. Спокойная жизнь Ци Ци закончилась: Ху Тао снова выходила на сцену, готовая к новым безумствам. У неё улучшился аппетит, и она даже присоединилась к Бай Чжу за завтраком. Видя, как полна её тарелка, он не смог не улыбнуться. — Приятно видеть, что тебе лучше, — сказал он. — Ага! — в глазах Ху Тао, прежде тусклых, вновь засверкала искра. — Мне тоже приятно чувствовать себя лучше. И всё благодаря тебе, мой доктор... Ху Тао перевесилась через стол, наклоняясь к Бай Чжу, и он почувствовал, как внутри его груди разливается обжигающее тепло. — Но я скучала по нашим беседам, — ехидно прошептала она. — Мне кажется, это будет хорошим лекарством для меня, разве нет? Бай Чжу отпустил тихий смешок. В конце концов, всё вставало на круги своя, жизнь и сила возвращалась в тело, недавно немощное и израненное, и энергичность Ху Тао была лучшей наградой за все бессонные ночи, которые Бай Чжу провёл у её постели. Он надеялся, что за время восстановления станет с ней ближе и сможет понять её, но даже его расчётливость не могла тягаться с непредсказуемостью хозяйки ритуального бюро, разум которой так и остался далёк от его понимания. Пожалуй, она представляла собой занятный субъект для изучения, если бы ситуация рассматривалась с научной точки зрения. Он надеялся, что в обозримом будущем хижина Бубу стала бы для неё не только "пристанищем на время досадных неприятностей", но и безопасным островком в огромном Тейвате, местом, где она бы могла давать волю своему языку и чувствам, зная, что её будут ждать и слушать. Что звание напарников и совместная работа под главенством Итэра подвели бы их хотя бы на шаг ближе к пониманию друг друга и сердечным разговорам за чашечкой травяного чая, которые он проводил с кем угодно, но почему-то не с ней. Ночь наступала — бабочки улетали, и она снова ускользнула от него, оставила его без ответов, которых он жаждал, и без прикосновений, о которых грёзило его рассредоточившееся сознание. Но он был готов к новой встрече. Он собирался подготовить уловки, способные привлечь её внимание и заманить её в ловушку собственных чувств, и не брезговал использовать их как можно скорее. В конце концов, Бай Чжу знал, что в любом серьёзном деле не обойтись без жертв.