°•~`~•°

Лини умел и любил выступать перед публикой. Искусство иллюзий и обмана давалось ему столь легко и непринужденно, что порой он и сам терялся, забывая о своём «я». У него был подвешен язык, он просто улыбался, смеялся и натягивал маску на поприще фальши. Но сражения всегда давались ему тяжело. Невысокий, нежный, хрупкий — словно фарфоровая статуэтка. В детстве он был болезненным ребёнком, чему способствовало выживание на улице. Вынужденный защищать себя и свою сестру, он научился использовать своё обаяние. После попадания в Буфф д’эте он продолжил совершенствовать свои навыки. Физические способности, не смотря на все его усилия, оставались на плачевном уровне. Его милая сестра Линетт же наоборот во многом его превосходила. Не приспособленная к общению, ждущая ото всех подвоха, она была во много раз его сильнее. Под утончённым сценическим костюмом были закалённые мышцы. Крепкие руки и бёдра — нежная девочка была воином. Она рано получила глаз бога, потому и тренировки её были интенсивнее. Лини ни в коем случае не ревновал, но где-то в глубине души не мог не переживать. В случае опасности, он даже не мог защитить свою младшую сестрёнку. В тот вечер они выступали в особняке аристократа. У его дочери был день рождения, и он раскошелился на шумное торжество, конечно же пригласив великих иллюзионистов Фонтейна. Лини и Линетт, выступая на сцене, привычно развлекая толпу, готовились к своему заданию. Выкрасть компромат о контрабанде — аристократ был слишком смел, храня все документы в собственном доме. Когда часы пробили час ночи, именинница зевнула. Гости начали расходиться, фокусникам выделили комнаты. Когда дом погрузился в дрёму, Лини и Линетт покинули свои комнаты и разделились, уходя в разные части особняка. Линетт должна осмотреть подвал, Лини — кабинет. В полутьме пустого и тихого коридора ползли тени качающихся деревьев за окном. Массивная дверь из крепкого дерева медленно отворилась и Лини прошмыгнул внутрь. Большая комната, заполненная шкафами с антиквариатом, книгами и папками документов выглядела мрачно под тусклым лунным светом. Быстрый осмотр стола ничего не дал — бесполезные бумажки. Потайная дверь за одним из шкафов была скрыта за простеньким механизмом с часами. Дверь вела в соседний скрытый архив. Лини ступил внутрь, не сразу замечая скользнувшую ему за спину тень. В ту же секунду, когда он обернулся, огромные руки сомкнулись на его шее и вжали в стену, с глухим ударом поднимая над полом. — Гадёныш! — прошипел аристократ, усиливая хватку. Дыхание перехватило, Лини остервенело мотал головой, царапал чужие руки и беспомощно бил ногами о воздух. Когда сознание начало покидать его и перед глазами заплясали разноцветные пятна, хватка резко ослабла, и Лини рухнул на пол, вжимаясь в угол. Тело аристократа медленно осело, заливая паркет густой, в темноте черной кровью. Линетт вытащила клинок из чистого потока анемо из его груди и пинком отодвинула тело. Мужчина издал пару булькающих звуков и затих. Линетт бросилась к брату. Упала на колени, потянулась руками к чужим плечам и прижала к себе, как самое ценное сокровище. — Линетт, — прохрипел Лини, слабыми пальцами хватаясь за чужую одежду. Он едва мог дышать, а на горле всё ещё фантомной хваткой сжимались пальцы. Но он должен был взять себя в руки и, преодолевая боль, слегка отстранился, — В-всё хорошо. — Лини, — сестра провела кончиками пальцев (когда она успела снять перчатки?) по влажной щеке. Её губы дрожали, — Ты плачешь. Лини утёр глаза. Он действительно плакал. И тут что-то щёлкнуло, сломалось, и он в истерике заревел, хватаясь руками за сестру, сжимаясь в её объятьях, мечтая чтобы всё это закончилось и он бы никогда не открывал больше глаза, только чувствовал тепло своей сестры. Линетт держала его гладила по спине и прятала горячие слёзы в макушке брата. *** На утро всех гостей разбудил горький, надрывный крик. Жена нашла остывшее тело мужа, покоевшееся за собственным столом в кабинете. С дырой в груди, пустыми, выколотыми глазами и вырванным языком. Кровью залиты были бумаги, лишь один клочок газеты, где был ветвистым почерком написан смертный приговор. — Нет, отец не мог, не мог! — визжала дочь, обхватив лицо руками. Её едва смогли вытащить из отцовского кабинета. Она вцепилась в мертвеца, как за спасательный круг, а сейчас была бледна и прозрачна, словно готова была раствориться в воздухе. Гости, ещё не пришедшие в себя после сна, ходили, словно оглушённые, говорили слова поддержки, не испытывая ни малейшего сострадания, сами перешёптывались, лениво позёвывая и дожидаясь обеда. В этой толпе терялась хрупкая фигурка Линнет, стоящая за спиной брата. Он, тяжело качая головой и низко кланяясь, приносил свои соболезнования. — Прошу вас, мадмуазель, мадам, не стоит лить горькие слёзы. Ваш отец не желал бы видеть вас столь разбитыми. Его убийцу обязательно настигнет кара. — Ах, да… Это же отличительные черты Синицы. Этого потрошителя не могут найти последние несколько месяцев! О чём думает палата Жардинаж? — Сколько ещё слёз прольют жёны и дочери? Скольких сыновей и отцов он убьёт? — И все такие молодые, ещё жить и жить. Так, всё внимание толпы теперь было направлено лишь на обсуждение убийцы. Фокусники, откланявшись, тихо и незаметно покинули особняк. В ящиках с реквизитом, заляпанные каплями засохшей крови, лежали документы. *** Арлекино улыбнулась уголками губ, однако её глаза — черная бездна рассечённая алым крестом, — остались безмятежны. Документы были отложены в сторону, она повернулась к своему дитя. — Вы проделали отличную работу. — Но цель была убита. Я допустил ошибку, — глухо отозвался Лини, сильнее сжимая в руках цилиндр. Каждый раз подкатывала тошнота, стоило вспомнить яростный взгляд и мерзкую ухмылку мужчины. Арлекино поднялась. Её острые холодные пальцы приподняли его подбородок. — Документы добыты. На вас не лежит никаких подозрений. А наша цель не должна была выжить ни при каких обстоятельствах. Я в любом случае намеревалась нанести ему визит. Шаги Отца эхом прозвучали в пустом кабинете. Скрипнула дверь. Её прямая фигура терялась в темноте коридора. — Запомни, Лини. Сомневаясь в себе, ты сомневаешься в своих собратьях, в Доме Очага, во мне. А я не потерплю сомнений, что словно яд разъедают моё имя для каждого из моих детей. Тишина оглушительно ударила по ушам. Слова Отца выжигались на сердце клеймом, въедались в кожу и опутывали душу цепями. Лини судорожно вдохнул холодный воздух и надел цилиндр. Что ж. Он никогда не сомневался в Отце. Значит, никогда не станет сомневаться в себе. В своём искусстве обмана.