Часть 1

      Мир кружился под ступнями.       Он медленно шел к лифту, и это был, возможно, их последний шанс поговорить. Если её посадят в тюрьму, если что-то случится, если, если… оказывается, друга так легко потерять. И ты понимаешь это, только глядя в спину. Слова вырвались сами:       — Эй, Кори…       — Да? — Он обернулся и издевательски поднял бровь, будто интересуясь: «Эй, что скажешь, как ещё поломаешь мне жизнь?»       — Я скучаю по тебе.       Глухой смешок был ей ответом. Он отвел болезненный взгляд на какое-то время, а когда вернул, ресницы их обоих заметно увлажнились. Оказывается, он тоже переживал.       — Были времена, когда я войну начать мог за эти слова. — Кори улыбнулся той самой улыбкой, которая разрезала его лицо на добрую тысячу маленьких мистеров Элисонов. Той улыбкой, которая предназначалась лишь ей.       — Были в прошедшем времени? — Девушка смотрела на него и не понимала, когда она, журналистка с хваленым чутьём, пропустила в нем и пропустила в себе это чувство, когда сочла его выдумкой?       — Были в прошедшем времени, — он утвердительно наклонил голову, как добрый лохматый пес; и это что-то разбило в ней.       Он был таким близким, таким родным и от этого невыразимо далеким. Мысли путало осознание: даже последний их разговор будет желчным.       — Кори, я… — сбилось дыхание. Это прощание? Неужели она не сможет признаться?       Они не виделись неделю, не списывались еще дольше, и это был решительно более долгий срок, чем тот, который она могла выдержать. Раньше и суток не проходило, чтобы они не пересеклись, и даже во времена страшной обиды она не представляла ситуацию, в которой не сможет написать или позвонить ему пьяной ночью. А сейчас все перевернулось.       — Бредли. Честное слово, я так устал. За сутки я потерял работу, двадцать две тысячи сотрудников, доверие мамы и анальную девственность. Не хочу быть напыщенным, но если ты хочешь что-то сказать, бога ради, говори быстрее.       — Мне так жаль… — ее хватило только на шепот.— Кори, мне плевать, что ты не хочешь говорить. Я хочу, чтоб ты знал, скоро случится что-то…. непоправимое, но я постараюсь сделать так, чтобы тебя это не коснулось. Постараюсь, слышишь? Мне нужно, чтобы ты был сильным. Кори. Чтобы ты жил, нашел другую работу, о которой рассказывал, и не оглядывался, понимаешь? Не дал им себя сломать.       — В смысле?       — Кори! — Ее голос окреп, она сделала маленький шаг в его сторону. Время, отпущенное на перерыв в её допросе, утекало песком, и это придавало сил. — Я пойду в ФБР. Я, я все исправлю. Обещаю тебе. Виновата только я. Я всем и каждому буду говорить это, я весь рассказ построю на этом… Главное — забудь, о чем я тебя тогда просила. В твоем доме. Ничего не было.       — Бредли, ты можешь сказать нормально?! — Он тоже качнулся в сторону ведущей, и на неё повеяло его парфюмом, тем, который он надевал на «формально важные мероприятия», и видит небо, это было последней точкой. Она заплакала. — Бредли? Бредли, я что-то сделал? Что-то сделал тебе?       У девушки разбилось сердце. Покатилось, цепляя все эмоции, усталость от многочасового допроса, смешивая их в клубок осколков, оставляя только боль. Кровь вскипела, она швырнула в него пиджаком, который мяла в руках. От него мужчина машинально отступил.       — Да, Кори, ты сделал! Оо, еще как сделал! Я не понимала тогда, но поняла сейчас! Сука, зачем изначально было нанимать меня? Зачем ты, царь медиасферы, возился со мной, зачем заботился, зачем ты открыл тот гребанный-мать-его-бутик одежды в четыре утра? Я не дура, Кори, продюсеры не проводят время с дикторами, не селят их в своем отеле, не едят с ними жареный сыр. Не спят, блять, у них на диване!!! Не делятся проблемами. Не знакомят с мамой! Не говорят, что они невероятные, восхитительные, удивительные и прочую чушь. Не помогают найти брата-наркомана! Не было во мне ни таланта, ни красоты, о которых ты плел руководству, мы оба знаем это, как и половина, блять, канала. Кори, значит, ты знал, знал еще тогда, чем это все закончится! Так зачем??? — С каждым словом она повышала голос, и на последней фразе тот обломился. Она закрыла глаза и оперлась о стену. Холод бетона немного отрезвил. — Господи, Кори, зачем ты привязался ко мне? Сознательно. Я была сукой из глубинки, которая получила крутую работу и отталкивала тебя, а ты… — Она всхлипнула. — Бился в эту стену. Каждый день. И посмотри, — девушка махнула рукой, — куда это привело. Ты просто уничтожил свою жизнь ради плохого человека. И целый канал.       — Ты не плохой человек, Бредли. — Из пелены слез на нее выплыл мистер-глава-канала-которого-больше-нет. Окружил своим запахом и заботой. На плечи мягко опустился его пиджак. — Совсем даже наоборот. Просто жизнь сложная. Все в порядке, я не обижаюсь на тебя. А по поводу канала… ты и правда всего лишь диктор. Диктор не может сломать компанию, если она уже не гнилая.       Бредли прикоснулась к его рубашке, сжала так, будто мужчина мог раствориться.       — Ты знаешь, что твоя мама воспитала тебя слишком благородным? И трогательным. — Он обнял её поверх собственного пиджака.       — Да, мне говорили.       — Альтруист ты гребанный. Кори, — Джексон вздохнула, обняла его в ответ, — это же правда. Если бы ты послушался Чарли-Чипа и позволил ему выбросить меня за борт, если бы не позвал на этот проклятый ужин, я бы сейчас была в западной Вирджинии. И ничего этого бы не было. Не умерла Хана, не уволили Алекс, не было расследования, и даже ты…       — Что я?       — Жил бы лучше.       — Ох, Бредли, — Он коснулся её макушки, по-отечески прижал к плечу. — Это позволь мне решать самому.       — У тебя хотя бы была бы работа.       — У меня есть работа.       — Тебя уволят.       — Ну, голосование только вечером.       Разговор смолк. Они стояли, сцепившись, какое-то время. В конце коридора тикали часы, напоминая о времени.       — Я думаю, тебе пора назад. — Он тоже следил за стрелками.       — Не хочу туда. — Из-за его рубашки голос звучал глухо.       — Наверное, у нас обоих больше нет выбора. — Элисон отстранился, смахнул мизинцем слезинку с её щеки, в последний раз грустно улыбнулся и выпустил из объятий. Притворно похлопал по мокрому от её слез пятну на рубашке.       — Мы больше не увидимся, как думаешь?       — Спроси что полегче. И без того тошно.       Он обернулся и тяжело пошел к лифту, впечатывая каждый шаг. Нажал кнопку вызова и неожиданно весело добавил:       — И это мы даже не трахались, ты представляешь?       Вслед за мужским смехом она улыбнулась тоже:       — Ты забавный.       — Если серьезно, то, — он зашел в кабину и нажал кнопку фойе,— береги себя, Бредли Джексон. Я тебя там, — кивнул в сторону кабинетов, — сберечь уже не смогу. Удачи.       Бредли смотрела на него все время, пока закрывались двери, и только когда лифт тронулся, вспомнила самое важное, что поняла только сегодня под шквалом дурацких вопросов, то, о чем он единственный имел право знать. То, что сказать она не успела:       — Я люблю тебя, Кори Элисон. — сообщила отъезжающему лифту. ***       Когда она вновь вошла в комнату допросов, заплаканная, в чужом пиджаке, ни на что, в сущности, больше не надеющаяся, лица дознавателей побелели. Упало несколько стульев. Кто-то вызвал охрану. Ее обступили, ощупывали, клали руки на лоб, заглядывали в глаза, беспрестанно причитали:       — Мисс Джексон?! Мисс Джексон, он Вам что-то сделал? Мисс Джексон!       — Мисс Джексон, что он Вам сказал?       — Как Вы себя чувствуете?       — Врача!       — У кого есть салфетки? Подайте салфетки!       — Вы плакали?       — Мисс Джексон! Да мисс Джексон, ну же!       — Вызовите врача!       Бредли было уже все равно. Она жмурилась, и даже за закрытыми веками стояло его лихорадочное лицо из лифта, их совместная жизнь, которую она могла получить. Будущее. Но уже не получит.       Где-то на грани сознания булькнул её телефон. Девушка достала его, не с первого, правда, раза, из кармана юбки, запуталась в фэйс-айди. И тупо уставилась на пришедшее с незнакомого номера SMS:       «Я тебя тоже, Бредли Джексон»       Мир кружился под ступнями. Очень хотелось плакать.